Ненависть

Краснов Петр Николаевич

— Передачу… Передачу… Откуда-же ее взять-то?.. Что кому теперь продашь?.. Надо завтра… Ему, голубчику, надо теперь питаться. Сгнiетъ отъ голода въ тюрьмѣ.

Бѣлая ночь въ открытыя окна смотрѣла. Прѣсный запахъ помойной ямы и выгребовъ поднимался со двора… Призрачное и нестерпимо скучное было въ этой ночи, въ смолкавшемъ и утихавшемъ на ночь Ленинградѣ, въ блѣдно-зеленомъ прозрачномъ хрустальномъ небѣ, кротко и печально глядѣвшемъ въ окно.

Никто не ложился спать. Всѣ точно застыли за столомъ въ грустныхъ

и безотрадныхъ думахъ.

* * *

Подъ утро маленькiй, восьми-лѣтнiй, а какой смышленный! — жиденышъ Миша Ейхманъ изъ девятаго номера обѣгалъ комнаты Лефлеръ, Пергаментовъ и Омзиныхъ, тщательно избѣгая встрѣчи съ Крутыхъ, Персиковымъ и, особенно, съ Мурашкинымъ и таинственнымъ шопотомъ передавалъ, что гражданка Летюхина проситъ всѣхъ собраться у Омзиныхъ въ девять часовъ для дѣлового совѣщанiя.

Въ девять часовъ обязательно Мурашкинъ, Крутыхъ и Персиковъ уходили на службу.

Комната Омзиныхъ, бывшая комната Параши, въ самомъ концѣ корридора подлѣ уборной была назначена для совѣщанiя потому, что она была самая удаленная отъ другихь, и Омзины казались наиболѣе скромными и зажиточными. Самъ Омзинъ, бывшiй красноармеецъ, герой гражданской войны, кавалеръ ордена «Краснаго знамени», былъ плотный, широкоплечiй мужчина сорока лѣтъ съ большою русою, раздвоенною на двѣ стороны бородою и холодными сѣрыми глазами. Такiе въ старой Россiи театральные капельдинеры бывали.

Совѣщанiе устраивала Летюхина. Ни Жильцовыхъ, ни Антонскихъ она не звала.

Въ маленькой комнатѣ, въ одно окно, заставленной вещами, было душно и скверно пахло оть сосѣдней уборой.

Омзины, — Григорiй Григорьевичъ и Агнеса Яковлевна сидѣли въ углу на постели. На табуретахъ и стульяхъ, принесенныхъ изъ сосѣднихъ комнатъ сѣли Левъ Самуиловичъ и Варвара Петровна Ейхманъ, Тамара Яковлевна Пергаментъ и вся семья Лефлеръ. Прислонившись къ плотно запертой двери стояла Летюхина и держала рѣчь:

— Уважаемые граждане, — конечно, я сама сознаю, что то, о чемъ я скажу кое кому въ родѣ какъ и не понравится. Дѣло въ томъ, что вчерашнiй день нашего соквартиранта, гражданина Жильцова, арестовали и отправили на Шпалерку. Мнѣ, конечно, тоже вполнѣ достаточно извѣстно, что гражданинъ Жильцовъ въ родѣ какъ антипартiйное классово-враждебное лицо, не заслуживающее жалости и вниманiя. Но мнѣ, какъ ихней сосѣдкѣ, тоже достаточно извѣстно, что у нихъ въ смыслѣ продовольствiя ничего нѣтъ…

— Ну, посылки-то они получаютъ, — солиднымъ басомъ оказалъ Омзинъ.

— И вѣрно, что получаютъ. Кто объ этомъ говоритъ… Такъ они, что получили все давно проѣли. Ихъ семейство большое. Ртовъ много. Никакихъ и посылокъ то на нихъ не напасешь… Я къ тому говорю, что имъ требуется передача для поддержанiя человѣческаго существованiя. Давайте, уважаемые граждане… Давайте, подтянемся… Выше знамя ленинскаго соревнованiя и кто, что можетъ пусть

пожертвуетъ, чтобы убивающаяся въ горѣ гражданка Жильцова могла отвезти своему мужу.

Зарядъ ея рѣчи былъ израсходованъ. Она замолчала, и тягостная настулила тишина.

— Передачу?.. Оно, конечно, можно. Пособрать кое чего у каждаго безпремѣнно найдется. Скажемъ, у Лефлеръ и колбаска есть, и огурчики молодые найдутся, — солиднымъ басомъ медлительно сказалъ Омзинъ.

— А вы видали?… — визгливо закричала Клавдiя Дементьевна Лефлеръ. — Ишь до всего соглядатайствуютъ. Вы о своемъ пекитесь, а до чужого какое вамъ дѣло.

— Своего, гражданка, нынче нѣтъ. Свое строго заказано. Все должно быть общественное.

— Мы еще съ вами въ коммуну не писались. Ну да!.. Есть!.. Есть и колбаса и огурчики… У меня вотъ сынъ именинникъ, ну и хотѣла, чтобы отпраздновать.

— Ну что тамъ бузу разводить, — сказала Пергаментъ, — дѣло сурьезное. Человѣку надо въ бѣдѣ помочь.

— Какъ не помочь?.. Кто объ этомъ говоритъ, или отказывается. Всѣ въ одномъ положенiи, — заговорилъ опять Омзинъ. — Такъ надо опять таки всякое дѣло дѣлать съ разсужденiемъ. А то вмѣсто помощи-то и самъ засыпешься, да и другихъ подведешь. Кто онъ, гражданинъ Жильцовъ?.. Онъ — статскiй совѣтникъ… Учитель математики… Онъ — жрецъ!.. Онъ — классовый врагъ!.. Жена его — дочь разстрѣляннаго протопопа. Ейный отецъ-то, сказываютъ, былъ настоящая «контра». Онъ гидра!.. Онъ надъ соцiализмомъ всенародно смѣялся. И такимъ людямъ — помогать?.. Это, знаете, какимъ-то тамъ христiанствомъ даже пахнетъ. Онъ вотъ недавно еще стакнулся со мною въ колидорѣ, извините за слово — возлѣ уборной, — штаны застегаетъ и говоритъ: — «я не большевикъ, я не меньшевикъ, я не ленинецъ, я не марксистъ — я безпартiйное лицо», вотъ онъ какой — гражданинъ Жильцовъ! Ему поможешь, самъ виноватъ окажешься.

— Судить не намъ, — примирительно сказала Летюхина. — Люди въ несчастiи.

— Ну чего въ самомъ дѣлѣ балабонишь, — сказалъ Лефлеръ. — Какая онъ тамъ «контра»? Старикъ. Ему подъ семьдесятъ. Кому онъ вредный?..

— Такiе то вотъ молодыхъ и смущаютъ, — не сдавался Омзинъ.

— Кого онъ тутъ смутитъ?..

— А посмотри на ихъ бабъ… Евгенiя да Александра… Фу-ты, ну-ты — глазомъ на нихъ не посмотри. Брезговаютъ нами. Принцессы какiя.

— Что себя соблюдаютъ, что плохого, — сказала Летюхина, — и какiя онѣ тамъ принцессы?.. Съ голода дѣвки пухнутъ.

— А вчора за городъ ѣздили… Въ шляпкахъ…

— Вы воть, что, гражданинъ, не хотите, то и не надо, — сказала Пергаментъ. — Мы вполнѣ можемъ и безъ вась обойдтись.

— Я не то, чтобы не хочу. Я высказываю свое мнѣнiе. Я, если хотите, считаю это даже опаснымъ съ точки зрѣнiя классоваго дѣленiя.

— А мы вотъ что тогда, — вмѣшалась Ейхманъ. — Я, граждане, предлагаю въ такомъ случаѣ провести «обезличку?».

— То есть какъ это такъ?..