Ненависть

Краснов Петр Николаевич

И тогда, на дѣвичьемъ утреннемъ совѣтѣ — такъ гулко тогда трезвонили колокола на Гатчинскомъ сребро-купольномъ соборѣ и ихъ звоны такими радостными волнами вливались въ свѣтлую чистенькую Шурину спальню, что иначе и нельзя было рѣшить, — на утреннемъ тогдашнемъ совѣтѣ было условлено, — никому ничего о томъ не говорить. Мама не пойметъ… Подумаетъ и невѣсть что!.. А между тѣмъ: — «ей Богу-же, Шурочка, Богомъ клянусь, — ничего-же и не было!.. Просто совсѣмъ я какъ то растерялась… И онъ право, не нахалъ… А

мамѣ сказать?.. Ока станетъ допытывать, — а что я скажу, когда ничего не знаю. Одна маленькая, малюсенькая секундочка — вотъ и все. Фiалки… Лента… Конечно, я сама это понимаю, это не хорошо. Но на нихъ не написано, что они отъ меня».

Такъ и осталось это ихъ дѣвичьей тайной. Первымъ мигомъ того непонятнаго, о чемъ люди говорятъ, что это любовь.

Ну, какая-же это можетъ быть любовь, когда она его ни раньше, ни потомъ никогда и не видала?

И вдругъ сегодня!.. На елкѣ!.. Отъ дяди Димы. Дядя Дима кого нибудь не пошлетъ. Дядя Дима!.. Онъ очень честный!.. Онъ — рыцарь!..

Пожалуй, и правда — судьба!.. Прямо на елку!.. Конечно — судьба!..

Въ эту ночь отъ какого-то сладкаго волненiя не спала на своемъ диванѣ Женя, не спала на мягкой Жениной постелькѣ и Шура. Одна была въ трепетныхъ колдовскихъ грезахъ… Неужели?.. Первой любви?..

Другая была до глубины души возмущена, оскорблена и всею душою скорбѣла о паденiи своего двоюроднаго брата Володи, кого она давно и нѣжно любила и такъ привыкла уважать.

XIII

1-го января у Жильцовыхъ и у Антонскихъ былъ обычный новогоднiй прiемъ. Прiѣзжали сослуживцы поздравить «съ новымъ годомъ». Шура прiѣхала въ Петербургъ поздравить дядю и тетку, Матвѣй Трофимовичъ съ утра, «при парадѣ ѣздившiй по начальству» росписываться и поздравлять, въ два часа поѣхалъ въ Гатчино къ Антонскимъ.

Въ этоть день сотникъ Гурдинъ «нанесъ» визитъ Жильцовымъ. Онъ былъ великолѣпенъ въ короткомъ казачьемъ мундирѣ, въ серебряныхъ эполетахъ котлетками, съ серебряною перевязью лядунки, при шарфѣ и съ кованымъ галуннымъ воротникомъ. На лѣвой рукѣ у него была бѣлая перчатка, въ ней онъ держалъ черную, блестящаго курпея папаху съ краснымъ верхомъ. Онъ церемонно поцѣловалъ руку Ольгѣ Петровнѣ и такъ крѣпко пожалъ руку барышнямъ, что Женя вскрикнула отъ боли, а Шура поморщилась.

Гурочка не отходил отъ Гурдина.

— У васъ, Геннадiй Петровичъ, лошадь есть? Вотъ у дяди Тиши, когда онъ на службѣ всегда есть лошадь… Вѣдь вы казакъ?.. Настоящiй казакъ?..

Шура и Женя быстро переглянулись и Женя вспыхнула. Вспомнила: — «шеколадная лошадь».

— Да у меня есть лошадь — бурый жеребецъ Баянъ, — отвѣтилъ Гурдинъ. Голосъ у него былъ мягкiй и музыкальный.

«Навѣрно, онъ поетъ», — восторженно подумала Женя.

— «Какой

прiятный, даже въ разговорѣ у него голосъ»…

«Можно-ли при барышняхъ говорить — жеребецъ?» — подумала Ольга Петровна. — «Охъ, уже мнѣ это новое поколѣнiе»! — и она покраснѣла, и отъ этого помолодѣла и стала похожа на дочь, точно она была не мать ея, но старшая сестра.

— А какъ зовутъ вашу лошадь? — приставалъ Гурiй.

— Я сказалъ — Баянъ.

— «И струны вѣщiя Баяна — не будутъ говорить о немъ», — пропѣла Женя. — Какое прекрасное имя — Баянъ!.. Онъ вѣдь шоколаднаго цвѣта?.. Теперь вспыхнулъ и Гурдинъ.

— Онъ бурой масти, Евгенiя Матѣевна.

— Какая хорошая мысль была у брата Димы попросить васъ привезти намъ эту голову кабана, — сказала Ольга Петровна.

— Для меня это такое большое счастiе… Познакомиться съ вами. Дмитрiй Петровичъ такъ обласкалъ меня въ новомъ краю. Мы большiе, можно сказать друзья, всегда вмѣстѣ на охотѣ.

Гурдинъ по просьбѣ барышень долженъ былъ снова разсказать, какъ онъ убилъ кабана. Женя слушала не слова, а музыку голоса. Про себя она назвала голосъ Гурдина «деликатнымъ».

— Тамъ, знаете, камыши, какъ стѣна!.. И на солнцѣ совсѣмъ, какъ золото!.. И вотъ, вдругъ они раздвигаются съ этакимъ трескомъ и въ нихъ показывается этакая огромная головища.

По предложенiю Гурочки перешли въ столовую, чтобы смотрѣть на самое чучело.

— У васъ здѣсь обои совсѣмъ въ тонъ камышей, — сказалъ Гурдинъ, — вотъ такъ она намъ и показалась, какъ выглядитъ сейчасъ со стѣны.

Женя, Гурдинъ, Гурочка и Ваня стояли подъ кабаньей головой, Шура отошла къ окну. Дверь въ корридоръ слегка прiоткрылась и за нею появился Володя въ своей обычной бѣлой курткѣ, á lа поэтъ Блокъ, съ открытой шеей и съ копной волосъ на головѣ.

Гурдинъ продолжалъ свой разсказъ объ охотѣ.

— Я стрѣлялъ изъ винта. Дмитрiй Петровичъ изъ нарѣзного штуцера.

— Что это такое винтъ? — спросила Женя.

— Изъ винта?.. Простите, это я такъ по просту, по казачьи сказалъ. Наши казаки такъ трехлинейную винтовку называютъ. Прекрасное, знаете, ружье. Бьетъ въ точку… Если подпилить головку пули, какъ разрывная беретъ… Смертельная рана сразу.

Ужасъ и отвращенiе отразились на лицѣ Володи. Онъ совсѣмъ открылъ дверь и разсматривалъ Гурдина, какъ какого-то диковиннаго звѣря.

Стоявшiе у стѣны не видѣли Володю, видѣла его только Шура.

— Входи, Володя, — сказала она. Это нашъ новый другъ Геннадiй Петровичъ. Сотникъ Гурдинъ… Его къ намъ направилъ дядя Дима.

Теперь всѣ повернулись къ двери. Сотникъ Гурдинъ уже и направился навстрѣчу этому странно одѣтому молодому человѣку. На лицѣ его появилась привѣтливая улыбка и онъ переложила папаху изъ правой руки въ лѣвую. Но молодой человѣкъ не двинулся впередъ, онъ язвительно фыркнулъ и сказалъ, чеканя каждый слогъ.