Ненависть

Краснов Петр Николаевич

Лукавыя искорки загорѣлись въ глазахъ Гурдина. Онъ не сказалъ, что въ письмѣ еще написано было: — «лучше даже и не входи… Такъ въ щелочку на елочку посмотри. А то, братъ казакъ, мои племянницы бѣдовыя дѣвицы. Не дай Богъ влюбишься, потеряешь въ Питерѣ казачье свое сердце»…

Эти «бѣдовыя дѣвицы» казалось ощущались за дверями прихожей.

Ольга Петровна смутилась еще больше.

— Нѣтъ уже пожалуйста, — какъ то строго и настойчиво сказала она. — Нельзя-же такъ и уйти.

Братъ разсердится. Мы васъ, какъ родного просимъ.

Она прямо въ лицо посмотрела офицеру. Очень хорошъ!.. Румяное отъ мороза и возни съ ящикомъ лицо было круглое и въ мѣру полное. Черные волосы были припомажены на проборъ. Сѣрые глаза смотрѣли смѣло и зорко. Хитрый, должно-быть, казакъ… И опять испугалась за барышень. Очень показались ей хороши маленькіе усики, точно кисточки легкія надъ верхней губою. Но, испугавшись, она еще рѣшительнѣе сказала:

— Нѣтъ… нѣтъ. Никакъ это невозможно. Елочку нашу поглядите. У васъ, поди, никого и близкаго здѣсь нѣтъ.

— Да никого и нѣтъ, — простодушно сказалъ офицеръ.

— Ну вотъ и пожалуйте.

— Что-же, вынимать что-ли? — сказала Параша, развертывавшая бумагу. — Страсти то какія! И гдѣ это такого звѣрюгу Дмитрій Петровичъ только достали?

— Позвольте я самъ. Тамъ еще внизу ящички лежатъ для барышень.

Изъ вороха бумагъ, древесныхъ стружекъ и опилокъ показалось чучело громадной головы кабана, укрѣпленной на дубовомъ щитѣ. Желтоватые клыки торчали кверху, при свѣтѣ лампы стеклянные глаза злобно поблескивали,

Офицеръ передалъ чучело кабана Параше и сказалъ:

— Только крѣпче держите, въ ней полтора пуда вѣcа.

— Господи!.. Какое страшилище, — повторила Параша, обѣими руками принимая чучело.

Гурдинъ порылся въ соломѣ, досталъ изъ нея два длинныхъ ящичка, завернутыхъ въ тонкую китайскую бумагу и подалъ ихъ Ольгѣ Петровнѣ:

— Это, — сказалъ онъ, — Дмитрій Петровичъ просилъ передать его старшимъ племянницамъ. Это перья бѣлой цапли, то, что называется «эспри», тоже его охоты.

— Ну, а теперь, прошу васъ, — сказала Ольга Петровна.

Двери точно сами собою распахнулись. Впереди всѣхъ пошла въ залъ Параша съ кабаньею головой, за нею Ольга Петровна и Гурдинъ.

Въ праздничномъ, золотистомъ, точно таинственномъ свѣтѣ елочныхъ огней Гурдинъ прежде всего увидалъ двухь барышень въ свѣтло-кремовыхъ платьяхъ, одну повыше, блондинку, съ голубымъ бантомъ на поясѣ, другую шатенку, съ розовымъ, потомъ замѣтилъ еще двухъ дѣвочекъ гимназистокъ, въ форменныхъ коричневыхъ платьяхъ, еще было два гимназиста и изъ за стола съ дивана навстрѣчу ему поднялись два пожилыхъ человѣка и высокая красивая дама.

— Это вотъ старшая моя, — сказала Ольга Петровна, показывая на красивую

шатенку, — Евгенія Матвѣевна.

«Евгенѣя Mатвѣевна», — кажется, ее первый разъ такъ офиціально назвали, точно загорѣлась, вся запунцовѣла отъ непонятнаго смущенiя и нагнулась въ церемонномъ книксенѣ, изученномъ въ гимназическомъ танцъ-классѣ. Гурдинъ тоже какъ будто очень смутился и растерялся, но къ нему подошелъ высокій человѣкъ въ черномъ сюртукѣ и овладѣлъ гостемъ.

— Что долго и церемонно такъ представлять, — сказалъ онъ, беря Гурдина подъ локоть, — это моя Шура, прелестный мой дружокъ, а то мои младшія… Жена моя, а это, простите, ваше имя и отчество?..

— Геннадій Петровичъ.

— Такъ то, батюшка мой, Геннадій Петровичъ. Хорошо вы къ намъ попали въ наше женское царство. И въ какой прекрасный праздникъ!.. Гдѣ-же вы такого рѣдкаго звѣря ухлопали?.. Какъ давній преподаватель естественныхъ наукъ могу увѣрить васъ — рѣдчайшій по величинѣ и красотѣ экземпляръ.

— Это дядя Дима убилъ, или вы? — краснѣя, ломающимся отъ смущенія голосомъ спросилъ Гурдина Гурочка.

— Можно сказать — оба вмѣсте. Моя пуля ему въ заднюю ногу попала — бѣгъ его задержала, а Дмитрий Петровичъ въ шею потрафилъ въ самое то мѣсто, гдѣ край доски.

— Удивительно сдѣлано чучело — сказалъ Антонскій, — неужели это въ Туркестанѣ работали?

— Это дѣлалъ нашъ дѣлопроизводитель по хозяйственной части. Онъ когда-то сопровождалъ самого Пржевальскаго въ его путешествіяхъ и дѣлалъ для него чучела.

— Удивительная работа. Хотя-бы и въ столичный музей. Садитесь къ столу. Кушайте елочныя сласти. Такъ уже, говорятъ, полагается на елкѣ.

Борисъ Николаевичъ пододвинулъ Гурдину свою тарелку съ пряниками и мандаринами.

* * *

Только Шура замѣтила, какъ смутилась Женя, когда ее знакомили съ офицеромъ и какъ точно всмотрѣлся въ лицо дѣвушки тотъ и тоже сильно смутился. И Шура искала случая спросить что-то у своей двоюродной сестры.

Елочныя свѣчи догорали. То тутъ, то тамъ взвивался голубоватой ленточкой сладко пахнущій дымокъ. Въ гостиной темнѣе становилось.

— Вотъ теперь и наступаетъ самое время страшные разсказы разсказывать, — сказалъ Антонскѣй. — Ну-ка, молодежь, кто, что знаетъ? Выкладывай свои знанія изъ чемодановъ своего ума…

— Только надо, дядя, такѣе, — строго сказалъ Гурочка, — чтобы — непридуманные, а чтобы и взаправду такъ и было. Дядя, ужъ вы, пожалуйста, и разскажите. Вы всегда что-нибудь знаете.

Ольга Петровна хотѣли пустить электричество.

— Мама… Не зажигай огня!.. Не разгоняй мечты! продекламировала нѣжнымъ голосомъ Женя.