Ненастье
Шрифт:
Серёга положил перед Лямичевым толстый картонный скоросшиватель.
— Глеб Павлович, вот здесь все документы. Реестры очереди на жильё, справки, постановления горсовета и горисполкома — с вашими подписями, кстати. Бумаги из райсобесов, из военкоматов, наши учётные карточки. Техпаспорта на оба дома, схема распределения, уведомления со штампами входящих… У меня работали пять юристов. Всё по закону.
Чиновники что-то записывали. Быченко двигал челюстью, Каиржан сидел с каменным лицом, а Гудыня тревожно
— Что по закону? — закричал Лямичев. — Дома захватывать по закону?!
— Не было никакого захвата, — терпеливо повторил Серёга. — Мы заняли ту жилплощадь, которая нам полагается по жилотводу. Всё согласно очереди, согласно постановлениям, вот подписи и гербовые печати. Единственное наше упущение — что заселились раньше акта о приёмке-сдаче дома. За это административное нарушение мы заплатим штраф, когда получим ордера.
— Да какие ордера?! — Лямичев дрожал щеками. — Вы захватили жилые дома! Штраф им подавай! Я заблокирую счета вашего «Коминтерна»!
Лямичев не ожидал, что «Коминтерн» прикроется законом, обеспечит свой захват юридически. Значит, ещё один невидимый великан выхватил из рук Глеб-Палыча две новенькие высотки… Лямичеву требовалось подвесить ситуацию — или надо, как положено, прописывать «афганцев» в квартирах.
— Мы вас с милицией выколупаем, и под суд! — Лямичев доводил себя до исступления, чтобы не давать ответа. — Это чёрт-те что!.. Вы преступники!..
— Это кого с ментами?.. — вдруг вскинулся Гудыня. — Нас, что ли?!
Гудыня, дурак и невротик, заводился от чужого возбуждения.
— Да мы в Афгане за тебя под душманские пули шли!.. — заорал он.
— Хамы! — гаркнул Глеб Павлович, вскочил и трясущимися руками принялся собирать по столу свои бумаги. — Переговоры окончены!
Для Глеб-Палыча это был лучший выход из административного штопора — оскорбиться и хлопнуть дверью. Серёге забавно было видеть, как солидный и немолодой человек некрасиво актёрствует, маскируя своё бессилие. Что ж, пусть Лямичев уходит и дозревает до капитуляции без свидетелей.
В «блиндаже» ожидали какой-нибудь силовой акции: солдат на БТРах, автозаков, пожарных расчётов с водомётами. А «на Сцепу» приехал автобус ПАЗ, раскрыл двери, и под балконом «блиндажа» во двор спокойно прошли какие-то усталые тётки, а с ними телебригада областного канала. Оператор растопырил штатив и установил камеру. Тётки выстроились на детской площадке и подняли плакаты: «Мой сын бездомный!», «Вы живёте в наших квартирах!», «Я мать-одиночка, я ночую на улице!», «Имейте совесть!»
Тётки принялись нестройно скандировать:
— Отдайте детям кров! Отдайте детям кров! Отдайте детям кров!
Журналист с напором заговорил в объектив:
— Это митинг матерей-одиночек возле домов, захваченных Комитетом воинов-интернационалистов. Женщины
На площадке прогуливали детей молодые мамашки, жёны «афганцев». Они похватали малышей на руки и ошарашенно разглядывали орущих тёток. Понятно было, что эти несчастные бабы митинговали по приказу исполкома.
— Солдат, верни ребёнку дом! Солдат, верни ребёнку дом!
— Это мы, что ли, вас обобрали? — вдруг взвизгнула Лена Спасёнкина.
— У меня муж без ноги! — истерично завопила Настёна Флёрова. — Вы кому поверили, сучки драные? Убирайтесь с моего двора!..
Настёна захлебнулась слезами. Подруги бросились успокаивать её, но с разных сторон на площадке заплакали перепуганные дети.
Тётки, что выкрикивали лозунги, сбились и замолчали. Они смотрели на этот двор с качелями, на лоджии, где сушилось бельё, на злых захватчиц, что прижимали к себе ревущих малышей, и тоже не выдержали — друг за другом заплакали в голос. Девчонки «афганцев» рыдали от обиды и от сочувствия, а матери-одиночки — от замордованности и тоски: ни жилья у них, ни мужей.
— Снимать, как они все воют? — хмуро спросил журналиста оператор.
— Да катись они все, — ответил журналист.
Вскоре после матерей-одиночек во двор вошёл сухопарый пожилой мужчина в просторном дачном костюме. У гостя была выскобленная до красноты служивая физиономия. Гость присел на скамейку, понаблюдал за малышами и мамашами, окликнул одну и попросил позвать Лихолетова.
— Узнаёшь меня? — негромко спросил визитёр у Серёги.
— Узнаю, — усмехнулся Серёга. — Свиягин Иван Робертович, полковник.
Свиягин был начальником городской милиции.
— Неплохо у вас тут, сынок, — сказал полковник. — Вижу, детишек много.
Серёга сразу понял: хотя полковник выглядит как хищник, но на деле — сторожевой пёс. Изображает из себя слугу царя, отца солдатам.
— Видишь, приходится из-за тебя в шпиёна играть.
— Не от меня же ты маскируешься, Иван Робертович, — ответил Серёга.
— Лямичев объявил тебе войну. Матери-одиночки — начало. Будут и другие провокации. Если поддашься, то меня пошлют винтить твоих парней.
— И что же тебе в этом не нравится, Иван Робертович?
Ивану Робертовичу не нравилось, что «Коминтерн» неуправляем. Свои деньги полковник получал за то, что несистемные деятели не мешали делам системных. Но «афганцы» переиграли исполком. Нюхом старого карьериста Свиягин учуял: собственные промахи Лямичев захочет исправить руками милиции. Для Свиягина это закончится катастрофой. Её надо предотвратить.
— Меня, Серёжа, беспокоит, что у меня будет бунт. Если моим ребятам прикажут штурмовать твои дома, то мои откажутся выполнять приказ.