Немой учитель
Шрифт:
Готарк Насу-Эльгад рассеянно нащупал рукоять меча и подумал, что, наверное, не сможет даже поднять его, а об ударе и речи быть не может. Пора, ой пора на покой! В его-то годы заниматься делами - дурной тон. Но замены нет, и уйти сейчас никак нельзя, пускай даже и очень хочется.
Лес потихоньку наползал от горизонта, дышал в лица распаренным воздухом, словно пьяница - бражными парами.
"Кажется, сегодня что-то произойдет", - жестами показал принц. Моррел рассеянно кивнул. Потом добавил: "Не исключено. Ничего страшного".
Эллильсар посмотрел на подползающий лес. В последнее время с учителем происходило что-то странное: он отвечал невпопад; неожиданно замолкал, глядя в пространство перед собой,
/умереть/
прикоснуться обнаженной кожей шеи к лезвию подаренного им же меча. Таллибу как будто передалось это настроение. Он ходил хмурый и замкнутый, не желая никого видеть рядом с собой. Но вот пришло сообщение о несчастии с Королем, и оба изменились, словно воспряли и с нетерпением дожидались поездки. И - Эллильсар смог заметить это одновременно страшились ее.
Сам он отнесся к известию довольно спокойно, даже безразлично, что совсем уж не приличествовало сыну и наследнику. Вернее, сыну как раз не приличествовало, а вот наследнику... Но только Эллильсар отнюдь не мечтал о правлении страной. Его вполне устраивало то положение вещей, когда он мог заниматься науками, которые неожиданно полюбил, поединками и девушками (которые любили его, что вполне закономерно во-первых, принц, во-вторых, мужчина, и мужчина не из последних; знающий, что делать в постели. Рассказы о нем ходили меж дам. Он ничего не опровергал, ничего не подтверждал, - прежде всего потому, что в лицо ему этого не говорили, но...) В общем, бремя Короля было не для него, как считал сам Эллильсар. Моррел же по этому поводу как-то заметил: {"Бремя Короля - ни для кого. И тем не менее, когда наступает срок, избранный восседает на трон. С этим ничего не поделать".}
За шесть лет своего учительствования немой так и остался загадкой для всех окружающих, даже для принца. Наверное, только Таллиб понимал хоть что-нибудь в поступках и мыслях Моррела, но Таллиб предпочитал держать это при себе.
* * *
Миновав умирающую деревню, процессия въехала в лес. Здесь не было той, ставшей уже полузабытой, прохлады, которая раньше неизменно встречала всякого, оказавшегося под кронами деревьев. Впрочем, ее, этой прохлады, теперь не было нигде после того, как Шэдогнайвен обмелела почти на половину, а Вечные озера утратили былое величие и стали казаться скорее мелкими лужами, чем озерами, тем более Вечными. Влага уходила из мира, по капле, - и поневоле представлялись жадные губы Дьявола, припавшего к Божественному источнику, вылизывающего пересохшее русло: "Пить!" Становилось страшно, как будто ожили детские кошмары.
Наверное, поэтому никто по-настоящему не удивился, когда отовсюду на процессию кинулись какие-то оборванные люди, молча и свирепо стаскивая с лошадей всадников, разрывая их на клочки. Завопили дамы, матерились стражники. Анвальд, догадавшийся, почему до сих пор не вернулся Изарк, рубил мечом направо и налево, - своих и чужих, силясь оторваться от нападающих.
Глава матери Очистительницы дал коню шпор и тут же вылетел из седла, сброшенный вставшим на дыбы животным; над ним нависла чья-то фигура. Свистело лезвие клинка и падали на лицо кровавые ошметки. Готарк Насу-Эльгад молчал, уверенный что через минуту будет раздавлен копытами лошадей, и, кажется, молился, одновременно борясь с противоречивыми желаниями: закрыть глаза, чтобы не видеть этого ада на земле, и раскрыть, чтобы знать, что происходит. Наверное, со стороны казалось, что он быстро-быстро моргает - да так оно и было. Кровь и плоть, попавшие на лицо, доставляли неудобство, но он не рисковал двигаться - просто лежал и
Стражники бились отчаянно, зная, что милости от вольных братьев не дождаться. Высоких господ почти наверняка пощадят, но воинов обязательно отправят в расход - кому нужны служивые? за них не дадут ни медяка, а мороки - премного. Лучше уж так, в горячке сражения рубануть сплеча, а потом снять панцирь и сапоги, и еще ножны, и амулет против сглаза. И - главное!
– флягу с мутноватой теплой жидкостью, которую везде почитают одинаково, потому что это - вода, это - жизнь.
– Псы!
– прошептал Эллильсар, отбиваясь от наседающих вольных братьев, а попросту - беглых смердов. Он пытался пробраться к Моррелу и Таллибу, но первая же волна схватки отбросила его прочь; больше такой возможности не представлялось.
– Псы!
– повторял он снова и снова, раскраивая одетые в шлемы и незащищенные черепа, отрубая руки с жадными корявыми пальцами, пронзая шеи и, не желая, но все же глядя в умирающие глаза смердов.
– Псы! Псы!
Где-то сбоку и сзади Моррел, защищая своим конем Готарка Насу-Эльгада, продолжал отбиваться от наседающих вольных братьев.
Их колыхало в алой брызжущей дымке сражения, а потом внезапно все прекратилось. Смерды отхлынули, лес ощетинился луками и самострелами, так что не было никакой возможности сбежать, даже пошевелиться. Анвальда, решившего, что теперь выдалась тот единственный шанс, которым не стоит пренебрегать, сбили на скаку сразу несколько стрел хотя коня пощадили, и это лишний раз указало окруженным на то, что вольные братья успели вдоволь натренироваться. Пощады не будет. А будет плен, непременно - унижение, долгие дни впроголодь, потом может быть - выкуп. Или же смерть. Для большинства все же смерть: кто станет платить за их существование водой и пищей, когда последних и так мало; кому нужны лишние рты, даже в семьях высоких господ? Проще устроить несчастный случай, опоздать к месту сделки, потеряться по дороге.
Видимо, это понимали и вольные братья. Они приказали слезть с лошадей и раздеться. При себе было позволено оставить самый минимум вещей, без которых не прожить.
Эллильсар с коня слазить не стал, - как и Моррел, как и Таллиб.
Главарь вольных братьев повернулся к ним троим, поднял бровь, потом неожиданно рассмеялся, зло и смело - в былые времена за такой смех смерду оторвали бы язык. "Но времена эти давным-давно прошли, напомнил себе Эллильсар, - нынче другие обычаи... хотя я и не собираюсь сдаваться этому поганцу".
– Да это, никак, тот самый господин, - говорил вольный брат, разглядывая Моррела.
– Да-да, тот самый, господин учитель принца. Оставьте его в покое, - велел он остальным.
– Этот человек был добр ко мне.
Юзен повернулся к немому:
– Когда мы окажемся в лагере, я верну тебе золото. Видишь, оно на самом деле пригодилось.
Моррел показал руками, и Таллиб перевел:
– Господин говорит, что он желает выкупить себя и еще трех человек из плена. За это золото.
Юзен долго смотрел в глаза немому, потом опустил взгляд:
– Хорошо. Вам оставят лошадей и вещи. Червонное золото нынче ничто, но я ценю поступок твоего господина. Равно как и то, что во время, когда он платил мне, червонное золото стоило значительно больше, чем ничто... пускай даже я и не мог им воспользоваться. Кого он желает выкупить?
Моррел указал на принца, Таллиба и Готарка Насу-Эльгада. Того уже подняли с земли - он стоял, окруженный вольными братьями. По лицу стекали кровяные струйки, но кровь была чужой. Да он весь был в крови: одежда, руки, так и не покинувший ножны меч, который даже не сочли нужным отобрать. Глава матери Очистительницы удивленно посмотрел на своего неофициального и немого противника, выдернул локоть из грязных ладоней пленителей, подошел к нему и встал рядом.