Немезида
Шрифт:
– Меня опрашивали в течение всего полета к Луне и от Луны. Я не скрыл ничего.
– Конечно. Это нам известно. Все, что ты знаешь, ты нам рассказал.
Но меня послали к тебе, чтобы я поговорил с тобой как с другом. Может быть, ты помнишь что-то такое, чему сам не придаешь значения. Вдруг вспомнишь что-то, о чем раньше не задумывался. Ты был там четыре года, женился, завел ребенка. Ты не мог не заметить хоть что-нибудь.
– Как я мог заметить? Если бы у них возникло хоть малейшее подозрение, что я что-то вынюхиваю, меня вышвырнули бы немедленно. Я был подозрителен уже потому, что я землянин. Если бы я не женился – а брак они сочли доказательством того, что я хочу стать роторианином, –
Крайл повернулся к Гаранду и закончил свой монолог почти с отчаянием:
– Все получилось так плохо, что я чувствую себя полным дураком.
Меня подавляет сознание поражения.
В загроможденной вещами тесной комнате их разделял только стол. Придерживаясь за него рукой, чтобы не упасть, и раскачиваясь на стуле, Уайлер сказал:
– Крайл, Бюро не может позволить себе сантименты, но нас нельзя назвать и совсем бесчувственными. Мы сожалеем, что приходится обращаться с тобой подобным образом. Однако мы вынуждены на это пойти. Моя миссия меня тоже не радует, но это моя обязанность. Мы озабочены тем, что ты не выполнил задание и не принес никаких сведений. Если бы Ротор остался на околоземной орбите, мы могли бы подумать, что тебе просто нечего сообщить. Но они улетели. Они овладели гиперсодействием, и ты не мог ничего не знать об этом.
– Понятно.
– Но отсюда вовсе не следует, что мы хотим отказаться от твоих услуг. Мы надеемся, что ты еще будешь нам полезен. Поэтому я должен убедиться в том, что ты потерпел неудачу не по своей вине.
– Что ты имеешь в виду?
– Я должен быть уверен сам и сообщить об этом коллегам, что твоя неудача не является следствием твоей личной слабости. Ведь как бы то ни было, ты женился на роторианке. Она красива? Ты любил ее?
– На самом деле ты хочешь спросить, не защищаю ли я роториан и не скрываю ли секретные сведения из любви к роторианке? – огрызнулся Крайл.
Это замечание отнюдь не задело Гаранда.
– Так как же? Ты защищаешь Ротор?
– Как ты можешь так говорить? Если бы я решил стать роторианином, я бы улетел вместе с ними. Сегодня я уже затерялся бы где-то в межзвездном пространстве, и вы никогда не нашли бы меня. Но я этого не сделал. Я вернулся на Землю, хотя заранее знал, что моя неудача скорее всего разрушит всю мою карьеру.
– Мы высоко ценим твою преданность.
– Она гораздо больше, чем ты думаешь.
– Мы понимаем, ты, по-видимому, любил свою жену и был вынужден расстаться с нею из чувства долга. Это говорит в твою пользу, если бы мы могли быть уверены…
– Здесь дело не столько в жене, сколько в дочери.
Гаранд внимательно смотрел на Крайла:
– Крайл, нам известно, что у тебя есть дочь, которой только что исполнился год. В такой ситуации тебе, наверно, не следовало бы ссылаться на нее как на самый веский довод.
– Ты прав. Но дело в том, что я не во всем могу быть хорошо смазанным роботом. Иногда что-то случается и против моей воли. После того как я целый год
– Понимаю. Но ведь ей был только год. Какие у вас могли установиться отношения…
Крайл поморщился.
– Ты говоришь, что понимаешь, а на самом деле не понимаешь ровным счетом ничего.
– Тогда объясни. Я постараюсь понять.
– Видишь ли, все дело в моей сестре. Младшей сестре.
– Сестра упоминается в твоем досье, – кивнул Уайлер. – Ее зовут, если я не ошибаюсь, Роза.
– Розанна. Она погибла восемь лет назад во время мятежа в Сан-Франциско. Ей было только семнадцать.
– Весьма сочувствую.
– Она не была сторонницей ни тех, ни других. Она была одним из тех нейтральных зрителей, которые погибают гораздо чаще, чем вожаки банд или блюстители порядка. Нам с трудом удалось найти ее тело: слава Богу, у меня было что-то, что можно было предать кремации. Уайлер сочувственно промолчал, а Крайл продолжил, хотя весь его вид говорил, что ему не хочется ворошить прошлое:
– Ей было только семнадцать. Наши родители умерли, когда ей было четыре года, а мне четырнадцать. Я учился в школе, а после занятий работал. Я старался – часто даже в ущерб себе – сделать так, чтобы она была всегда сыта, одета и не испытывала никаких неудобств. Я сам обучился программированию, хотя не могу сказать, что эта работа обеспечивала хотя бы сносное существование. Ей было только семнадцать, и за всю свою жизнь она не обидела ни одной живой души. Она даже не знала, из-за чего начались стрельба, шум, крики… Она просто попалась в ловушку.
– Теперь я понимаю, почему ты вызвался работать на Роторе, – заметил Уайлер.
– Да, конечно. Два года я ходил как во сне. Я пошел в Бюро – мне нужно было чем-то занять себя, к тому же я думал, что эта работа связана с опасностью. Какое-то время я даже искал смерти – особенно если по пути удалось бы сделать еще что-то полезное. Когда обсуждалась посылка агента на Ротор, я вызвался сам. Я хотел забыть Землю.
– И теперь ты вернулся. Ты жалеешь об этом?
– Да, отчасти. Но на Роторе я задыхался. При всех недостатках Земли у нее есть одно неоценимое преимущество – необъятные просторы. Гаранд, если бы ты видел Розанну. Она не была красавицей, но ее глаза… – Между бровями Крайла пролегла морщинка, словно он старался получше рассмотреть прошлое. – Красивые и в то же время пугающие. Знаешь, я никогда не мог спокойно встретить ее взгляд. Розанна заглядывала прямо в душу… Ты понимаешь, что я хочу сказать?
– Боюсь, что нет, – признался Уайлер.
– Она всегда знала, когда человек лжет или скрывает правду. Я мог даже молчать, а она все равно догадывалась, что меня беспокоит.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что она была телепатом?
– Что? Нет-нет. Она говорила, что ей достаточно видеть выражение лица и слышать интонации говорящего. Она уверяла, что никто не может скрыть свои мысли. Даже улыбка не скрывает горечи. Она пыталась объяснить, каким образом ей это удается, но я никак не мог ее понять. Это была какая-то особенная способность. Я благоговел перед ней. А потом родилась Марлена.
– И что?
– У нее были такие же глаза.
– У ребенка были глаза твоей сестры?
– Не сразу, но я видел, как постепенно они становятся точно такими. Уже когда ей исполнилось шесть месяцев, я вздрагивал от ее взгляда.
– И твоя жена тоже вздрагивала?
– Этого я не замечал, но ведь у нее не было сестры Розанны.
Марлена вообще никогда не плакала; она была очень спокойным ребенком. И маленькая Розанна была такой же. К тому же сразу было видно, что Марлена тоже не станет красавицей. У меня было такое ощущение, будто ко мне вернулась Розанна. Теперь ты можешь представить, как тяжело мне было?