Немекитеп'a
Шрифт:
Как он до сих пор не разбился — непонятно.
Марика не знает ни одного слова по-испански. Не пользуется дезодорантами, ненавидит духи. Не читает книжек, объедается попкорном в киношке; а после того, как попкорн съеден, облизывает пальцы и произносит свое сакраментальное «трахнемся» без вопросительного знака.
— Прямо здесь?? — шепчет он, с вопросительными у него всегда получается перебор.
— Ну да.
Еще ни одну киношку им не удалось досмотреть до конца.
Невозможно понять, умная Марика или нет. С его женой все ясно — она умная, очень умная. Мудрая, как тысяча змей. С врачом общей практики (той самой, с Коста-Бравы в год дефолта) — тоже. Она глупа, как турецкий барабан, как африканский барабан, как все барабаны
Хоть бы ты умерла.
Оказалась похороненной под селевым потоком по имени Марика. Оказалась проглоченной цунами по имени Марика. Оказалась раздавленной оползнем по имени Марика. Тогда бы все решилось само собой. Рассосалось ко всеобщей радости. И ему не пришлось бы чувствовать себя подлецом, стоя перед женщиной, с которой прожил двенадцать лет. Которая всегда была нежна с ним, поддерживала в самые трудные годы. Не дала сорваться в штопор в самый кошмарный месяц, самый невыносимый день, когда они потеряли ребенка.
Да и что он может сказать ей? Я полюбил другую. Ей девятнадцать. Да-да, мне тридцать четыре, а ей девятнадцать, но разве это что-то меняет?
Ничего.
И возраст здесь не при чем.
И он не знает точно сколько Марике лет. «Девятнадцать» — его предположения, плюс-минус, допустимая погрешность, сама же Марика не особенно распространяется на этот счет. Она вообще ничего не рассказывает о себе и не слишком-то интересуется его жизнью вне киношки, мопеда, дешевых забегаловок, где она вынимает свои палочки; вне секса, который почему-то всегда выглядит экстремально. Обручальное кольцо на пальце — Марика не проявила к нему никакого интереса. Она понятия не имеет о существовании Жака Бреля, но не знать о существовании обручальных колец — противоестественно. Или ей просто начихать на его несвободу? Или она просто не берет в расчет других женщин, искренне полагая, что она — единственная?
Все может быть. Всё так и есть. Вот и он сразу понял: Марика — единственная.
Не единственная в своем роде — просто единственная.
Скажи он ей об этом — ответ был бы однозначным: «koshkyzaebalivashipostu».
В отличие от Марики, ему хочется знать о ней все. Что она делает, когда они расстаются, — делает же она что-нибудь! Следить за ней глупо, — она, наверняка, почувствовала бы слежку, она такая — чуткая. Не-ет, чуткая — его жена. Марике больше подходит слово интуиция. Звериный нюх. Она и есть животное, всякий раз думает он при расставании, тот самый сфинкс, не фарфоровый — настоящий. Его жена — мудрая, змеиноглазая, — не так уж неправа в своем подсознательном ужасе перед «болезнью кошачьей царапины». Вот только случилась болезнь не с ней — с ним. Марика оцарапала его собой, отравила кровь, сепсис уже начался, любовная горячка прогрессирует.
Что же она делает, когда они расстаются?.. Слежку обычно поручают профессионалам. Он тоже мог бы прибегнуть к помощи профессионала. Володи Ливнева, начальника службы безопасности их фирмы. Но Ливнев никогда не нравился ему, мутный тип с мутным прошлым. Он так и видит лицо Ливнева. Губы, больше похожие на края вспоротой консервной банки; они складываются в такую же острую, жестяную ухмылку: «и ты вляпался в шлюшонку, старичок? Что ж, все мы не без греха, я тебя понимаю».
Странно, но гипотетическое «шлюшонка» в контексте Марики вовсе не коробит его. Она и вправду может оказаться шлюхой, сфинксом-шлюхой, она может оказаться кем угодно, — на клиническую картину болезни это не влияет. Ревность
Марика — единственная.
Последствия трудно просчитать, впрочем… С Ливневым или без — ситуация и так вышла из-под контроля.
— Я бы хотел снять квартиру, — говорит он Марике. — Ты не против??
— Вот еще!
— Подожди… Квартиру для тебя и для меня… Где мы с тобой могли бы жить… Ты бы хотела жить со мной?
— Я и так живу с тобой, -
Марика рассеянно щурит глаза. Марика вообще не дает себе труда сосредоточиться на нем, ее занимает множество вещей: в окружающем пространстве, но больше — внутри нее самой. Только в сексе она концентрируется, и то — ненадолго. Сейчас они находятся в промежутке между предыдущим сексом и последующим, сидят в уличном кафе. Наверное, это последнее в городе уличное кафе, не закрывшееся в связи с предзимьем.
— Нет. Ты не поняла. Жить вместе — не только спать вместе. Мы могли бы не расставаться… Вообще — не расставаться…
— Не будь скучным.
— Жить вместе — совсем не скучно, поверь.
Наверное, его слова звучат не очень убедительно. Да и как можно быть убедительным, если твой личный опыт совместного проживания с другим человеком говорит совсем об обратном? Но с Марикой все будет иначе, чем с его женой. С Марикой его ожидают длинные, упоительно-бесцельные путешествия, черт знает куда, черт знает зачем, Марика и сама — путешествие. Марика — атлас, нет… Марика — целый ворох перемешанных между собой атласов: анатомический, географический, редких минералов, полезных ископаемых, исчезающих животных — керамических и сделанных из фарфора; атлас для начинающих художников, начинающих любовников, исторических морских карт, навигации и демонологии.
— Мы могли бы съездить с тобой куда-нибудь. Где бы ты хотела побывать??
— Нигде.
— Так не бывает.
— Бывает. Мне нравится здесь. А когда разонравится — я найду себе другое место и все будет по-другому. Это как с палочками для еды.
— Мы можем съездить в Брюссель…
— Брюссель, ха, — смеется Марика. — Слишком пафосно звучит. Почти как ассамблея, как генералиссимус, как патиссон.
Действительно, пафосно.
И почему это ему в голову пришел Брюссель? — ведь он хотел сказать — Париж. Всем нравится Париж, все без ума от Парижа. Молодые девушки уж точно. Неизвестно, как отнеслась бы к Парижу Марика, но они уже проскочили тему с городами на полном ходу. И дергать за стоп-кран, в общем-то, поздно, внимание Марики переключилось на божью коровку — самую настоящую, последнюю не улетевшую в связи с предзимьем.
Божья коровка ползает по пальцам Марики.
Марика смотрит на нее сочувственно и дружелюбно, точно так же она смотрит на крохотный белый молочник (собственность кафе). Судьба молочника предрешена, он уйдет отсюда вместе с Марикой. Марика всегда берет то, что ей нравится, нимало не заботясь о последствиях. Не так давно она сперла две сигары «UPMANN No.2» из табачной лавки — прямо с витрины, при полном попустительстве ошалевших от одного ее появления продавцов.
Оба продавца — молодые парни; парни всегда найдутся и в других местах, где промышляет Марика, — этим, отчасти, и объясняется ее безнаказанность.
Но только — отчасти.
Он все еще думает о Брюсселе. Брюссель всплыл в памяти из-за Бреля, ведь Брель был бельгийцем. И у него были белые, длинные, диковатые зубы, что роднит его с животным. А, следовательно, — и с Марикой.
Черно-белое животное-Брель стоит на краю сцены, лицо его залито слезами (слишком много слез, слишком много зубов) и — такое отчаянное, безостановочное и черно-белое «Ne Me Quitte Pas». Те, для кого поет Брель, в кадр не попали.
Та, для кого поет Брель, в кадр не попала.