Немецкий мальчик
Шрифт:
— О-ой, tres belle! — восторгается маленькая Огюстин, положив подбородок на локоть Майкла. Она прыгала через скакалку и запыхалась. — Эжени! — зовет она. — Viens voir! C’est ипе peinture de la femme de Michel [16] .
— Нет, Огюстин, — качает головой Майкл, — это просто женщина.
— Ваша жена идет сюда? — спрашивает подбежавшая Эжени.
Мадам Боманье с трудом встает со стула и, увидев картину, расплывается в довольной улыбке.
16
Какая
— C’est l’amour La fiancee! [17]
— Женская фигура нужна лишь для того, чтобы сбалансировать композицию, — объясняет Майкл, которого, как пленника, обступили со всех сторон. Личико Огюстин перемазано краской.
На крики выходит Дельфин, останавливается за спиной Майкла и обнимает его за плечи. Сквозь тонкую рубашку он чувствует ее тепло.
— Oui, —тихо произносит она.
Всем, даже Эжени и Огюстин, ясно, что художник себя выдал.
17
Это любовь. Невеста! (фр)
Майкл верил, что Элизабет осталась в Лондоне, но сейчас понимает: она была с ним все это время — и на кентской ферме Эдди Сондерса, и на пароме до Кале, и в Амстердаме, и на Сицилии, и в Мадриде, и на Пиренеях, и в Мазаме. Элизабет спешит по залитой солнцем дороге, а он сидит и ждет.
В день отъезда Огюстин и Эжени подарили Майклу свои картинки: младшая девочка нарисовала козу с колокольчиком, старшая — себя у двери кафе. Дельфин вручила ему тяжелый сверток, обернутый салфетками — еду в дорогу. Хватит до самого Лондона.
Майкл с трудом поднял рюкзак с подарками, но тут его поманила мадам Боманье. Видимо, она тоже решила что-то подарить. Майкл вздохнул и поставил рюкзак на землю.
Они с мадам Боманье давно поясняли слова мимикой с жестами и прекрасно друг друга понимали.
В доме мадам Боманье так темно, что после солнечной площади Майкл на миг слепнет. Мадам Боманье дергает его за рукав: сюда, сюда. «Мне сил-то хватит унести ее подарок?» — гадает Майкл..
— La carabine, — объявляет мадам Боманье, — pour toi [18] .— От избытка чувств она дрожит и судорожно цепляется за Майкла.
18
Ружье… Для тебя (фр.).
Он осторожно поднимает охотничье ружье с деревянной подставки над камином, и мадам Боманье шумно втягивает воздух, словно ее подарок может упасть и разбиться.
Ружье хорошо смазано, ремень мягкий и эластичный, — оно прекрасно. Полированное ложе украшено цветами и переплетенными лентами из перламутра и серебра. Как ни странно, узор идеально подходит изящной смертоносной игрушке. Майкл упирает приклад в ступню, ставит ружье вертикально — так оно чуть ниже мадам Боманье.
Майкл никогда прежде не держал в руках оружие и с ружьем обращается неловко. Впрочем, эта тяжесть даже приятна. Майкл сжимает ружье, а мадам Боманье гладит ему руки, шмыгает в платочек, говорит быстро-быстро, и он разбирает почти все. Он должен взять ружье, потому что мадам Боманье не охотится. Жан умер, но красивое ружье умереть не
Мадам Боманье ковыляет к комоду, по пути сгоняет кота со стула и, вернувшись, показывает Майклу серебряный медальон в форме сердца. Округлый и гладкий, он похож на яйцо и висит на потрепанной кружевной ленте. С одной стороны темнеет гравировка — витиеватая буква «Э».
— Е — c’est moi [19] .Эммануэль. — Мадам Боманье тычет себя в грудь, потом дергает Майкла за рукав и кладет медальон ему на ладонь. — Pour Elisabeth [20] .
19
«э» - это я (фр.).
20
Для Элизабет (фр.).
Майкл отдал часть еды семье, с которой ехал в одном купе парижского поезда. Оказалось, французским он овладел достаточно, чтобы понимать, о чем они говорят.
— Уезжаете из Франции? Да вы с ума сошли! — беззлобно шутил глава семьи. — Правда, что англичане пьют вино только в церкви? В таком случае вы несчастнейший из народов.
— Взгляни на его лицо, Эрве, — советовала жена. — Душу греет не только вино.
Родители и трое пухлых светловолосых детей лакомились хлебом и паштетом Дельфин, а потом все заснули на деревянной скамье, кроме женщины, которая сидела у окна. Майкл чувствовал, что мыслями она не с семьей. Муж и дети временно в ней не нуждались, и она любовалась пейзажами.
День клонился к вечеру. Время от времени Майкл выходил в коридор размяться, курил у открытого окна или пытался задремать, чувствуя нетерпеливое нытье затекших мышц.
Сперва ребенок спал, привалившись к плечу матери, а когда его голова соскользнула ей на колени, она достала вязанье: руки-то освободились. Майкл попробовал сосредоточиться на ее ловких пальцах. Ему только казалось или спицы впрямь клацали в такт стуку колес? Женщина почувствовала его взгляд и подняла голову.
— Надоело ехать, да?
— Да.
— Вам не терпится скорее попасть в Лондон. — Спицы перестали мелькать. — Кто-то очень ждет вашего возращения?
— Я слишком долго отсутствовал. Боюсь, она меня забыла.
— У нас, женщин, долгая память. Слишком хорошая. Как у слонов. — Женщина улыбнулась. — Она вас ждет. — Снова замелькали спицы, и женщина чуть заметно нахмурилась: становилось все темнее.
Майклу вспомнился разговор с бабушкой накануне его отъезда. В тот вечер они вместе сидели на кухне, бабушка вязала, а он рисовал то ли чашки, то ли кастрюли — точно уже не вспомнить.
Вдруг постукиванье бабушкиных спиц стихло.
— Знаешь, Майкл, одно время мне казалось, между тобой и Элизабет что-то есть. — Бабушкины очки были все в царапинах, и глаз ее Майкл не видел.
— Элизабет? — рассеянно переспросил он, якобы поглощенный рисованием.
Не дождавшись продолжения, бабушка снова взялась за спицы.
— Все старики сентиментальны. Порой мы ошибаемся, — тихо сказала она.
Тогда Майклу стало досадно. Своими домыслами бабушка вмешивалась в его личную жизнь. Он не ответил ей, потому что и так постоянно думал об Элизабет. Он решил уехать с Нит-стрит и из Лондона вообще и не желал, чтобы ему мешали. Почувствуй он что-то к Элизабет или любой другой женщине, ему бы захотелось остаться, а ему не хотелось.