Немцы в городе
Шрифт:
[* В годы второй мировой войны шуцманами назывались полицейские, набираемые из местного населения в оккупированных Германией странах.]
– Шайзе… – сказал Зигель, смерив меня равнодушным взглядом.
– Я не комсомолец! – испуганно закричал я, когда по его указке ко мне рванулись два солдата с автоматами наперевес. – И никогда не подавал никакого заявления! Этот человек наговаривает на меня, он просто не хочет отдавать мне червонец!
Меня, не слушая, подхватили под руки и по причине неожиданной слабости ног потащили к оберштурмбанфюреру, а я орал что-то неразборчивое, чувствуя, что еще немного, и взбунтовавшееся сердце выпрыгнет из майки с надписью «Кока-Кола».
Когда я осознал, что меня ведут к страшной двери, в которую вытащили того мужика в зеленой бейсболке, мои ноги окончательно парализовало. Боковым зрением я зафиксировал Леху и Саню в образе двух смутных пятен; кажется, они с ужасом пялились на меня.
Едва один из моих сопровождающих протянул руку к дверной ручке, как дверь внезапно распахнулась сама от толчка изнутри, и в проеме появился тот самый мужик, которого я только что вспоминал. Теперь он был облачен в форму рядового красноармейца времен второй мировой войны, а вместо зеленой бейсболки его голову украшали окровавленные бинты. Рванув на себе прокопченную гимнастерку, дважды простреленную в районе груди, мужик резким движением выхватил из кармана галифе огромную противотанковую гранату и вскинул ее над головой.
– Стоять, суки! – бешено вращая глазами, выкрикнул он страшным голосом, и немцы, отпустив меня, отпрянули, пытаясь передернуть вдруг заклинившие затворы. – Не шевелиться, иначе брошу гранату!
Все замерли, а я, переведя дух, стал искать взглядом своих. Раскрыв рты, они так и стояли перед оберштурмбанфюрером, а тот медленным движением начал опускать руку под стол, явно намереваясь незаметно достать пистолет. Наступила тишина, только девки, находящиеся вне пространства и времени, продолжали охать в своих закутках.
– Братва! – после короткой паузы выкрикнул мужик. – Там, внизу, в сортире, наши! Все, кому дороги большевистские идеалы, айда за мной, будем пробиваться к своим!
– Саня, Леха! – дурным голосом закричал я и рванул к мужику, который отступил на полшага в сторону, давая мне проскочить, и опять уверенно встал в проеме двери.
Ничего не видя, я начал на ощупь спускаться по узкой служебной лестнице, чувствуя свое тяжелое хриплое дыхание, вскоре сверху послышался топот еще двух пар ног, наверное, Лехи с Саней, потом кто-то что-то крикнул, раздался взрыв, от которого содрогнулся весь кинотеатр, и сверху посыпалась штукатурка…
– Сюда… – командовал мужик, шедший первым, – теперь сворачиваем влево… ага, теперь сюда… Ничего, пацаны, не боись, я здесь все тропы знаю…
Подсвечивая чадящей зажигалкой «Zippo», он уверенно вел нас в почти кромешной темноте, а мы, натыкаясь друг на друга и стены, старались от него не отставать. Кажется, мы бродили по лабиринтам уже не меньше часа, а может, все это действительно лишь казалось.
– Здесь… – наконец сказал мужик, рванул на себя ручку какой-то двери, и через секунду мы оказались в ярко освещенном, выложенном белым кафелем помещении с зеркалами, в котором немедленно опознали сортир.
Пространство просторного, обычно полупустого зала сейчас было запружено бойцами в красноармейской форме. Здесь тоже все было разбито на сектора. У левой стены с зеркалами, под умывальными раковинами, лежали раненые, уже перевязанные или обрабатываемые санитарами; в противоположной стороне сурового вида бойцы занимались чисткой оружия; возле писсуаров спали, прижимая к себе автоматы ППШ, смертельно уставшие воины, а на полу в центре была расстелена огромная
– Кого привел, Захаров? – подняв голову, спросил усатый, лет тридцати мужик командирского вида, с двумя эмалевыми прямоугольниками на петлицах.
– Молодое пополнение, товарищ батальонный комиссар, – отрапортовал, вытянувшись в струнку, наш провожатый.
– Ребята хоть надежные? – устало спросил комиссар. Он закурил самокрутку и принялся мрачно разглядывать нас, выпуская клубы ядовитого дыма.
– Я за них ручаюсь, – не без легкой обиды сказал Захаров. – Отличные парни, из своих.
– Большевиков поддерживаете? – спросил комиссар, уставившись, почему-то, на меня.
– А то! – бойко подтвердил я, сложив руки по швам. – В комсомол даже хотел вступить, уже и заявление подал, да вот… – я оторвал руки от боков и сокрушенно ими развел, – не успел, немцы пришли.
– Понятно… – сказал комиссар. Его голос и взгляд потеплели. – Только вот одеты вы, товарищи молодое пополнение, как-то не того… Какое-то тряпье…
– Ничего себе, тряпье, товарищ комиссар… – с обидой начал я, потому что он продолжал смотреть на меня, – извините, но мои джинсы, между прочим, стоят полсотни латов, а то, что коленки рваные, так это нарочно, это мода такая. Они фирменные, я их на распродаже оторвал, ну, в универмаге «Центрс», знаете, где еще на первом этаже такая девчонка работает… ну та самая, с ногами… ее сейчас там мужики в зале пялят, а до меня, черт возьми, очередь не дошла… – Я вдруг опомнился и, осекшись, поспешно отчеканил: – Так точно, товарищ батальонный комиссар, как есть, тряпье! Это, наверное, немцы нарочно такую моду придумали, чтобы наш народ в рванье ходил.
– Поня-атно… – сказал комиссар. – А прыщ?
– Что прыщ, товарищ батальонный комиссар? – не понял я.
– Часто у тебя такие выскакивают?
– Никак нет!..
– Переоденьте их, – после паузы сказал комиссар, возвращаясь вниманием к карте. Он склонился, разглядывая на ней что-то, одновременно с ним над картой застыли трое его подчиненных, и комиссар напоследок буркнул не глядя: – Захаров, отведи новых бойцов к каптеру, пусть их переоденет в человеческое.
– Есть! – Захаров повернулся к нам. – Ну, чего встали. Слышали, что сказал командир? Давайте, давайте… – И легонько подтолкнул нас к сортирным кабинкам.
Одна из них была раскрыта, и в ней на крышке унитаза сидел узкоглазый боец с тремя треугольниками на петлицах, который, увидев, что мы идем по его душу, поднялся и недружелюбно сказал:
– Идите сюда, салабоны, я каптер, старший сержант Мултанбаев. Ко мне будете обращаться «товарищ дедушка рабоче-крестьянской Красной Армии», иначе я устрою вам райскую жизнь…
Вскоре, после примерки в кабинках, мы с пацанами опять стояли в центре зала, с перебинтованными головами, в рваных и простреленных, темных от огня и чужого пота гимнастерках, и растерянно оглядывались, не зная, что делать дальше. Захаров куда-то исчез, возможно, опять пошел в зал, взрывать немцев, и мы стали никому не нужны. Единственное, что меня как-то подбадривало – на моих петлицах красовались два эмалевых треугольника, всего на один меньше, чем у каптера-старослужащего Мултанбаева, и этот жест с его стороны был признанием моих заслуг, наградой за то, что я на допросе не прогнулся перед немцами. У Лехи с Саней петлицы были пустыми. Петлицы у всех были малиновыми, с черной окантовкой, значит, нас зачислили в пехоту.