Неман! Неман! Я — Дунай!
Шрифт:
Дело в том, что в предвоенные годы многие предприятия, производившие аппаратуру для войск связи, переключились на выпуск другой продукции. Управлению связи с большим трудом удалось добиться увеличения поставки средств связи в армию за счет невоенных наркоматов.
Обстановка на границе становилась все тревожнее. Каждому из кадровых командиров приграничного военного округа становилось ясно, что военного конфликта с Германией не избежать. Пакт о ненападении оставался в силе. Но чтобы заключить его, в свое время потребовалось обоюдное согласие Советского Союза и Германии. Вопрос же о войне решался обычно односторонне,
С наступлением весны увеличилось число перебежчиков. Они рассказывали о большом скоплении артиллерии, танков и пехоты вблизи границы. Называли даже примерные сроки вторжения немцев.
За несколько дней до войны было проведено последнее учение со 128-й стрелковой дивизией в районе Кальварии. После учения подошел я, помню, к начальнику штаба генералу Шлемину и попросил разрешения снять наведенные полевые кабельные линии.
— Ни в коем случае не делайте этого! — категорически приказал начальник штаба, а потом уже более мягко спросил: — Неужели, товарищ Агафонов, вы не понимаете обстановки, не понимаете, для чего это требуется?
— Ясно, товарищ генерал…
— И обеспечьте надежную охрану линий, товарищ Агафонов, — вмешался в разговор стоявший неподалеку член Военного совета бригадный комиссар Иван Васильевич Зуев.
Зуев прибыл к нам в марте сорок первого года и сразу завоевал авторитет работников штаба. Было ему немногим более тридцати, но он уже воевал в Испании, был награжден орденом Красного Знамени и дважды орденом Красной Звезды, являлся депутатом Верховного Совета УССР. Незаурядные способности политработника и богатый боевой опыт сделали Зуева ближайшим помощником командарма Морозова в сложной обстановке последних предвоенных месяцев.
И. В. Зуев (фото 1941 г.)
В тот момент я невольно вспомнил, что из Москвы прибыла специальная комиссия, что Морозова и Зуева обвиняют в преувеличении опасности и создании ненужной напряженности. Зуев как бы прочитал мои мысли и еще раз предупредил:
— Что бы там ни произошло, товарищ Агафонов, а за неприкосновенность рубежей отвечаем мы.
* * *
В воздухе по-настоящему пахло порохом, но верить в возможность войны не хотелось. Может, именно поэтому многие из нас так оптимистично восприняли широко известное заявление ТАСС от 14 июня.
А с границы поступали все более тревожные данные. С той стороны постоянно слышался шум моторов. Наше воздушное пространство чуть ли не ежедневно нарушали самолеты с жирными черными крестами. Иногда они целыми эскадрильями стремительно проносились на малой высоте, но, заметив поднимающиеся советские истребители, делали разворот и удалялись. Видели мы и одиночные самолеты. Эти по-хозяйски висели в воздухе, будто под ними была их собственная территория. Только появление юрких «ишачков» заставляло немецкие самолеты-разведчики набирать высоту и исчезать, чтобы через час-другой снова зависнуть в нашем небе.
В этой тревожной обстановке собрался Военный совет 11-й армии. Командарм Морозов проанализировал данные разведотдела,
Было принято решение: 16-му стрелковому корпусу в составе 188, 5 и 33-й стрелковых дивизий, а также 128-й стрелковой дивизии армейского подчинения занять рубеж обороны вдоль границы, в непосредственной близости от нее, оставив от каждой дивизии в лагерях в районе Казлу-Руды лишь по одному полку; штаб армии передислоцировать из Каунаса на командный пункт в форт № 6 (он сохранился еще со времен первой мировой войны и представлял собою бетонированное помещение с надежными перекрытиями), там же развернуть и армейский узел связи; войскам выдать боеприпасы. Покинув лагерь в Казлу-Руде, соединения скрытно заняли оборону вдоль границы с Восточной Пруссией на участке протяженностью около ста километров.
Весь день 19 июня я занимался отправкой имущества и средств связи в форт № 6. Вечером туда же выехали комбат Залман Моисеевич Рошаль и почти все командиры отдела. Домой я вернулся поздно, дети и жена уже спали. Зашел на кухню. Чайник еще горячий, — значит, жена ждала. В передней раздался звонок.
Столь поздним гостем оказался начальник разведывательного отдела подполковник Алексей Андреевич Сошальский. Он и прежде бывал у нас, но такой поздний визит насторожил меня.
А. А. Сошальский (фото 1942 г.)
— Проходи на кухню, Алексей Андреевич. Сейчас разбужу Веру. Поужинаем.
— Не надо. Я на минутку. Забрел на огонек…
Мы прошли на кухню. Из чайника уже валил пар, предупредительно погромыхивала крышка.
— Что-нибудь случилось, Алексей Андреевич? Ты чем-то встревожен…
Сошальский, всегда спокойный и даже чуточку самоуверенный, сейчас действительно был не то озадачен, не то растерян.
— Алексей Андреевич, может, чайку?
— Чайку можно, чайку даже обязательно, — скороговоркой отозвался он.
Я налил чай. Сошальский обхватил руками свой стакан, словно желая согреться, и тихо спросил:
— Ты слышал о разведчиках из 23-й дивизии?
Я знал, что артиллеристы-разведчики из 23-й дивизии по заданию штаба армии проводили в районе Кальварии разведку по линии границы. Впотьмах машины проскочили государственную границу и влетели в Сувалки. Немецкие офицеры не стали чинить нашим никаких препятствий, только предложили покинуть Сувалки. Возвращались разведчики уже на рассвете. Вдоль всей дороги виднелись надписи: «Запретная зона!», «Не ходить!», «Стреляю!».
В этой истории меня успокаивало то, что немцы легко отпустили наших разведчиков. Я сказал об этом Сошальскому.
— А меня, Василий Прохорович, это как раз больше всего и беспокоит. Боюсь, остались считанные дни… — Алексей Андреевич не произнес слова «война». В то время мы суеверно его избегали. — Если бы немцы задержали наших, — продолжал Сошальский, — начались бы комиссии, разбирательства… А это, видать, уже не входит в их планы. У них все решено и готово. И последний перебежчик называет точную дату — воскресенье.