Нелюдь
Шрифт:
Константин облегчённо выдохнул, едва пересилив рефлекторное желание прикрыть глаза. Жутко боялся хоть на миг выпустить Женьку из вида, боялся, что сын опять пропадёт, исчезнет без следа…
Дичайшим усилием заставил себя успокоиться. Сказал как можно мягче и убедительней:
– Сынок, нам с дедушкой плохо без тебя. Я прошу, иди ко мне…
Женька не двигался.
– Что случилось? – спросил Камский: голос всё-таки подвёл, без малого не став стоном. – Да не молчи… Обернуться ты хотя бы можешь? Пожалуйста, я прошу тебя…
Наступившее безмолвие
– Женя… – сказал Камский, чувствуя, что вот-вот сорвётся: дрожали губы, в голове мутилось. – Сынок… Ты куда пропал? Почему?
– Ты знаешь, почему…
Вкрадчивый и чуточку смешливый голос не принадлежал сыну. Константин понял это практически сразу, без лишних сомнений и уточнений.
Поспешно переступил на месте – и снова дальше… Вертя головой во все стороны, кромсая сумерки до предела напряжённым взглядом, высматривая ответившего.
Вокруг была пустота. Камский осмотрелся заново, с тем же итогом. Женька стоял в прежней позе, никак не отреагировав на перемены.
Константин тягуче сглотнул, до боли сжал кулаки.
– Кто ты?!
– Я? – безмятежно откликнулась пустота: голос был бархатистым, звучным, располагающим. – А какая разница? Кстати, на некоторые вопросы лучше не знать ответов…
– Отпусти сына!
– Интере-е-есный поворот… С чего вдруг такое убеждение, что его кто-то держит?
Камский дёрнулся, чтобы ответить, но вместо этого крепко сжал зубы. Убедительного ответа на вопрос у него не было.
– Вот, так оно правильнее, – одобрила пустота. – Болтать не по делу – все горазды, а ты попробуй промолчать, когда надо…
– Почему он пропал? – снова спросил Константин. – Я не знаю…
– Всё ты знаешь. – Насмешка в голосе стала более ощутимой, выпуклой. – Подумай как следует, память напряги… Найдёшь ответ.
– Подскажи хоть, – быстро, напряжённо бросил Камский.
– Не-а… – так же насмешливо протянула пустота. – Не вижу смысла. Сам, всё сам… Там ведь ничего сложного. А вот сквернословить – ни к чему.
Мысленно заматерившийся Константин осёкся. Потом коротко и глухо рыкнул: метнулся к Женьке. Сын сорвался с места одновременно с ним. Рывок Камского был бешеным, так он не бегал никогда в жизни, но клятая пятиметровка никак не хотела укорачиваться…
Сумерки отмерили погоне от силы секунд десять, а потом их начала вытеснять тьма. Она беспощадно растворила в себе Женьку и тропу, ослепила Камского. В ней появились звуки, много звуков: откровенно пугающих, а иногда и вовсе жутких…
Удары в ореоле влажного хруста.
Неразборчивое, озлобленное бормотание с отчётливой примесью безумия.
Частое, затравленное дыхание.
Хихиканье, от которого хотелось вскрыть себе вены.
Прерывающийся тошнотворным бульканьем скулёж.
Жадное, захлёбывающееся чавканье.
Треск.
Утробные стоны.
Предвкушающее звериное порыкивание.
Скрежет.
Щелчки падающих капель.
Позвякивание металла и умоляющий шёпот…
Ублюдочная какофония звучала в приличном отдалении
К ней быстро добавились запахи. Пахло разложением, дерьмом, затхлостью, ещё чем-то смутно знакомым и поганым. Эту смесь венчал запах свежей крови…
Шаги сына, хорошо слышимые даже среди стонов-хихиканья-скрежета, стали быстрее, Женька убегал всё дальше и дальше. Константин пробежал ещё немного, сжигая в этом запредельном броске последние силы. Остановился и заорал, задыхаясь от усталости, смешанной с бессилием и яростью:
– Отдай сына! Отдай, мразь! Скажи, что тебе надо?!
– Сам забери… – вдруг сказала тьма. – Живой он ещё. Если очень хочешь, то всё получится.
В этот раз в голосе не было и подобия насмешки.
– Где?!
– Узнаешь… Жди.
Камский хотел спросить ещё что-нибудь, но сон оборвался. Мгновенно, словно тьме надоел разговор и она вышвырнула собеседника в теребимый редким дождём рассвет, угрюмо надзирающий за Константином в неширокую щель между штор.
– Женька, сынок… – исступленно прошептал Камский. – Я тебя заберу, я всё сделаю…
Он еле совладал с желанием заорать в голос, срывая связки.
От невыносимости предстоящего ожидания.
От неизвестности его срока.
От неожиданно пришедшей мысли, что этот сон – первый сон с сыном за год – вовсе не знак свыше или откуда-либо ещё. А всего лишь весточка подкрадывающегося безумия.
«Спокойно… – Константин отбросил эту мысль: та вдруг отцепилась с удивительной податливостью, канула в небытие. – Жить надо, ждать надо. Ждать…»
Он встал с постели, натянул джинсы, босиком прошлёпал в туалет-ванную-кухню. Поставил чайник на огонь, закурил и замер, глядя в мокрое окно, словно за ним была подсказка – сколько ждать. Камский не мог точно охарактеризовать своё нынешнее состояние: просто странное или же сегодняшней ночью он перешагнул некий предел, за которым определённые вещи воспринимаются иначе. Без скепсиса, без какого-либо отрицания. Проще говоря, Константин полностью верил всему, что видел и слышал в минувшем сне. А возможно, он просто не мог заставить себя не верить…
В коридоре послышались шаги.
– Ты чего так рано? Окно чуть пошире открой…
Андрей Игоревич зашёл на кухню, взял со стола сигареты, щёлкнул зажигалкой. Встал рядом с Камским, сделал первую затяжку.
– Не спится, – лаконично ответил Константин. Рассказывать про сон он не стал. Сидело в душе предостережение – странное, с мистическим душком: «Молчи! Никому!»
– Бывает… – кивнул отец. – Из-за погоды, наверное. Вон какая пакость на улице…
Они жили вдвоём со дня пропажи Женьки. У Андрея Игоревича была своя квартира, но тогда он не посчитал нужным оставлять Камского в одиночестве, а потом как-то сжились, привыкли… Константин так и не женился, хотя женщины на него откровенно засматривались. Симпатичный высокий шатен, плечистый, с пластикой мастера спорта по боевому самбо и взглядом уверенного в себе человека.