Некуда
Шрифт:
– Я завтра еще покажу эту бумагу маркизе, а от вас всякой подлости ожидаю.
– Показывайте хоть черту, – сказал Розанов и запер за женою дверь на ключ.
– Мерзавец! – послышалось ему из-за двери.
Отбирая бумаги, которые намеревался взять с собою, Розанов вынул из стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и, вздохнув, положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то
«До чего ты, жизнь моя, довела меня, домыкала!» – подумал он и, задвинув столовые ящики, лег уснуть до утра.
Перед отъездом доктору таки выпала нелегкая минутка: с дитятею ему тяжело было проститься; смущало оно его своими невинными речами.
– Ты ведь скоро вернешься, папочка?
– Скоро, дружок мой, – отвечал доктор.
– Мне скучно будет без тебя, – лепетал ребенок.
– Ну поедем со мной, – пошутил доктор.
– Мне будет без мамы скучно.
– Ну как же быть?
– Я хочу, чтоб вы были вместе. Я и тебя люблю и маму.
– Люби, мой друг, маму, – отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь за свой саквояж.
– А ты приедешь к нам?
– Приеду, приеду.
Ольга Александровна не прощалась с мужем.
Он ее только спросил:
– Вы более не сомневаетесь в моем обязательстве?
– Маркиза покажет его юристам, – отвечала madame Розанова.
– А! Это прекрасно, – отвечал доктор и уехал на железную дорогу в сопровождении Юстина Помады.
– Что ж ты думаешь, Дмитрий? – спросил его дорогою Помада.
– Ничего я, брат, не думаю, – отвечал Розанов.
– Ну, а так-таки?
– Так-таки ничего и не думаю.
– Разойдитесь вы, наконец.
– Мы уж разошлись, – отвечал Розанов.
– А как она опять приедет?
– А ты ее не пускай.
– А я как ее не пущу?
– А я как?
– Ну, и что ж это будет?
– А черт его знает, что будет.
– Пропадешь ты, брат, совсем.
– Ну, это еще старуха надвое ворожила, – процедил сквозь зубы доктор.
Так они и расстались.
Розанов, выехав из Москвы, сверх всякого ожидания был в таком хорошем расположении духа всю дорогу до Петербурга, что этого расположения из него не выколотил даже переезд от Московского вокзала до Калинкина моста, где жил Лобачевский.
Лобачевского Розанов не застал дома, сложил у него свои вещи и улетучился.
Проснувшись утром, Лобачевский никак не мог понять, где бы это запропастился Розанов, а Розанов не мог сказать правды, где он был до утра.
Дела Розанова шли ни хорошо и ни дурно. Мест служебных не было, но Лобачевский обещал ему хорошую работу в одном из специальных изданий, – обещал и сделал.
Все это обделалось в три или четыре дня, и Розанов мог бы свободно возвращаться для окончательного расчета с Москвою, но он медлил.
Отчего ж ему было и не помедлить?.. В первое же утро после его приезда Полинька так хорошо пустое высердечным тыему, обмолвясь, заменила.
– У вас, Розанов, верно, есть здесь романчик? – шутил над ним Лобачевский.
– Ну, с какой стати?
– Да уж так: вы ведь ни на шаг без жизненных прикрас.
– А мы лучше о вас поговорим.
– Да обо мне чту говорить.
– Хорошо вам?
– Ничего. – Мне кафедру предлагают.
– А вы что ж?
– А я не беру.
– Это отчего?
– Что ж в кафедре? На кафедре всякий свое дело делает, а я тут под рукой институтец заведу. Тут просвещенные монголы мне в этом деле помогают.
– Это опять о женщинах.
– Да, опять о них, все о них.
– У вас нет ли еще места ученице?
– Это ваш роман?
– Нет, какой роман!
– Ну, да это все равно.
Розанов свозил Лобачевского к Полиньке.
Полинька получила бумагу, разрешавшую ей жить где угодно и ограждавшую ее личность от всяких притязаний человека, который владел правом называться ее мужем.
Лобачевскому Полинька очень понравилась, и он взялся ее пристроить.
– Это у вас очень приятный роман, – говорил он Розанову, возвращаясь от Полиньки.
– Какой роман, с чего вы берете?
– Да так уж, сочиняю.
– Да вы читали ли хоть один роман отроду?
– Четыре читал.
– Удивительно; а больше уж не читаете?
– Нет; все одно во всех повторяется.
– Как же одно во всех?
– А так, влюбился да женился; влюбился да застрелился: скучно уж очень.
– А страдания?
– Страдания всё от безделья.
Была такая длинная ночь, которую Полинька Калистратова целиком провела, читая Розанову длинную нотацию, а затем наступило утро, в которое она поила его кофеем и была необыкновенно тревожна, а затем был часок, когда она его раструнивала, говоря, что он в Москве снова растает, и, наконец, еще была одна минута, когда она ему шептала: «Приезжай скорей, я тебя ждать буду».
Розанов хорошо ехал и в Москву, только ему неприятно было, когда он вспоминал, как легко относился к его роману Лобачевский. «Я вовсе не хочу, чтоб это была интрижка, я хочу, чтоб это была любовь», – решал он настойчиво.