Нексус
Шрифт:
Затем я услышал, как Мона произнесла:
– Будешь так неосторожна, дождешься, что тебя подкараулят в каком-нибудь темном углу и ограбят.
– Пустой номер! У меня уже ничего не осталось, – без обиняков выложила Стася.
– Ничего не осталось?!
– Ну да. Ни гроша ломаного.
– Сумасшедшая!
– Да, сумасшедшая. А какой смысл в деньгах, если не швырять их на ветер?
Я узнал все, что нужно, и решил пойти погулять. Когда вернулся, Моны дома не было.
– Куда она пошла? – спросил я, не столько
В ответ Стася недовольно фыркнула.
– Она что, разозлилась?
Все то же недовольное фырканье, потом ответ:
– Полагаю, да. Не волнуйся, она вернется.
В поведении Стаси все указывало на то, что втайне она довольна. Иначе вся бы уже испереживалась и отправилась на поиски Моны.
– Давай я сварю тебе кофе, – предложила она. Это уже что-то новенькое.
– Вари, – ответил я как можно любезнее.
Я сел за стол, повернувшись лицом к Стасе. Она решила выпить кофе стоя.
– Странная она женщина, правда? – начала Стася без лишних церемоний. – Что, в сущности, ты о ней знаешь? Ты хоть знаком с ее братьями, матерью, сестрой? Она утверждает, что сестра гораздо красивее. Думаешь, правда? Мона почему-то ее ненавидит. С чего бы вдруг? Наговорит о себе с три короба – и только больше раздразнит. Ей из всего нужно сделать тайну, обратил внимание?
Она на секунду замолкла, чтобы отхлебнуть кофе, и заговорила вновь:
– Нам с тобой есть о чем поговорить – было бы желание. Совместными усилиями мы, может, и сумеем свести все воедино.
Я хотел было уже ввернуть, что и пытаться не стоит, но Стася опередила:
– Полагаю, ты видел ее на сцене?
Я кивнул.
– Знаешь, почему я спросила? Потому что как актриса она меня не впечатляет. Равно как и писатель. У нее никогда не стыкуется одно с другим. Сплошь – фрагменты грандиозного вымысла, включая и ее самое. Единственное, что в ней реально, – это ее притворство. И еще – любовь к тебе.
Я аж подпрыгнул.
– Ты это что, серьезно?
– Серьезно?! – воскликнула она. – Да если бы не ты, существование потеряло бы для нее всякий смысл. Ты – ее жизнь…
– А как же с тобой? Какое место занимаешь ты?
Стася загадочно улыбнулась.
– Я? Я лишь частица того иллюзорного мира, который она вокруг себя создает. А может, зеркало, в котором ей время от времени удается мельком поймать отражение ее истинного «я». Искаженное, разумеется.
Тут Стася сделала крутой вираж и вторглась в более интимные сферы.
– Почему ты не положишь конец ее эскападам с вытряхиванием «денежных мешков»? Кому это нужно! Причем она делает это с таким энтузиазмом – смотреть противно. Зачем ей это – ума не приложу. Дело не в деньгах. Деньги – лишь предлог. Словно она лезет к этим толстосумам, просто чтобы возбудить к себе интерес. А стоит кому-то всерьез ею увлечься, и она тут же начинает над ним издеваться. Даже бедняге Рикардо досталось – а ведь ужом перед ней вился… Надо что-то делать. Больше так продолжаться не может…
Она замолкла.
– Что ты молчишь? Скажи что-нибудь!
Только я разинул пасть, а Мона тут как тут – с букетиком фиалок. В знак примирения.
Вскоре воцарилась атмосфера такого покоя и согласия, будто обе они были слегка не в себе. Мона взялась за штопку, Стася – за кисть. Я воспринимал это как сценический этюд.
Стася одним махом набросала на противоположной стене мой вполне узнаваемый портрет. Она изобразила меня китайским мандарином, облаченным в синий китайский халат, подчеркивающий строгое, как у мудреца, выражение лица, которое, очевидно, в тот момент я на себя напустил.
Мона сочла портрет восхитительным. И вдобавок по-матерински похвалила меня за то, что я так тихо сидел и был ласков со Стасей. Дескать, она всегда знала, что когда-нибудь мы непременно начнем понимать друг друга и станем добрыми друзьями. И все в таком духе.
Она была так счастлива, что, на радостях позабыв об осторожности, вывалила на стол – в поисках сигареты – все содержимое своей сумочки, и среди прочего – злополучное письмо. К удивлению Моны, я поднял его и отдал ей не глядя.
– Почему ты не дашь ему его прочесть? – спросила Стася.
– Всему свое время, – отозвалась Мона, – не хочу никому портить настроение.
Стася:
– Там же нет ничего предосудительного.
– Ну и что, – сказала Мона.
– Да бог с ним, – вмешался я, – мне уже неинтересно.
– Вы оба просто чудо! Разве можно вас не любить? Я правда вас люблю, всем сердцем.
На этот порыв нежности Стася, будучи уже в некотором осатанении, ответила коварным вопросом:
– А кого из нас ты любишь больше?
– Я бы, наверное, не смогла отдать предпочтение кому-то одному, – без малейших колебаний ответила Мона. – Я люблю вас обоих. Каждого по-своему. И чем больше я люблю тебя, Вэл, тем больше люблю Стасю.
– Вот и весь сказ, – резюмировала Стася и, взявшись за кисть, вернулась к работе над портретом.
Ненадолго воцарилось молчание, и вдруг Мона спросила:
– А о чем это вы тут без меня разговаривали, скажите на милость?
– О тебе, разумеется, – сказала Стася. – Правда, Вэл?
– Правда, правда. Мы говорили о том, какое ты удивительное создание. Вот только непонятно, почему ты от нас все скрываешь.
– Что – все? О чем это ты? – мгновенно взвилась Мона.
– Давайте сейчас не будем, – проговорила Стася, усердно работая кистью. – Однако в скором времени, согласитесь, нам надо будет сесть и вместе во всем разобраться. – С этими словами она обернулась к Моне и испытующе заглянула ей в глаза.