Неисправимые
Шрифт:
Я касаюсь ладонью его руки.
— Хочешь, я расскажу тебе, почему ты идешь за Петькой Зубаревым?
— Не надо, — просит он.
— Нет, слушай. Нечего бояться правды. Ты ему продаешься за дешевую похвалу. Для всех ты — пустой, вредный парень, хулиган, а Зубарев говорит — герой. И вор, если он ловкий вор, тоже молодец — так он считает. И ограбить беззащитных — это, в понятии Зубарева, подвиг. Он тебя похваливает, а ты и продаешь себя за эту похвалу. Как же! Он скажет при всей компании: «Никто лучше Моряка в карман не залезет» — и ты лезешь
— А я — хуже? — угрюмо спрашивает Николай.
— Я — не Петька Зубарев, я тебе не буду льстить. Не уважаю я тебя. Несамостоятельный ты человек. Гордости в тебе нет. Ведь ты же по его указке только что на грабеж собирался, а прикажи Петька, так и убил бы.
— Не так все это, — медленно говорит Николай. — По-вашему выходит, я доволен своей жизнью. А я был бы доволен, не пришел бы сегодня к вам… Чайник вон вскипел.
Я выключаю плитку и снова сажусь на прежнее место.
— Мы еще поговорим о сегодняшнем вечере. И о завтрашнем дне тоже. Вот ты сегодня сам пришел ко мне, понял, что нельзя так жить дальше. А раньше я звала тебя, говорила с тобой, а ты не понимал моих слов и уходил к Петьке. Приходил ко мне, а потом уходил к Петьке…
— Да хватит о Петьке! — вскинулся Николай. — Что вы все о нем? Я о себе хотел поговорить.
— И я — о тебе. Знаешь, как поступают люди, переезжая на новую квартиру? Все перебирают, каждую вещь перетряхивают, все доброе приводят в порядок и берут с собой. А хлам выбрасывают на помойку. У тебя много хламу.
— Никогда это не отстанет, — с горечью проговорил Николай.
— Что?
— Все, что было. Вот как грязь налипнет на ботинки, сделаешь шаг — и она с тобой. Хочешь убежать, а ботинки от грязи тяжелые, не пускают.
— Сбрось их, Коля. Сбрось эти старые ботинки вместе с грязью. И уходи от старого. К другой жизни. Завтра я побываю на заводе, постараюсь устроить тебя на работу. Там ты познакомишься с другими людьми. Будут среди них, конечно, разные. Но это — рабочие люди, не Петьке чета.
— Не примут меня без паспорта.
— Попробую договориться, чтобы приняли. В крайнем случае, подождем три месяца. Тебе ведь в июле шестнадцать?
— В июле.
— Только знаешь, чего я боюсь, Коля?
— Чего?
— Чтобы не получилось, как со школой. Желание было, а настойчивости не хватило. А здесь не школа. Станешь рабочим — кончится твоя вольная жизнь. И дисциплины от тебя настоящей потребуют, и за промахи по всей строгости взыщут. А, кроме того, Зубарев так просто с тобой не расстанется. Добром с ним не пойдешь — припугнет.
— Петьки я не боюсь. И работать буду. Вы не думайте,
— Твердо?
— Твердо. Если бы на шофера, я бы стал учиться.
— Ладно, завтра заходи ко мне. Расскажу, какую удастся найти для тебя работу. А теперь все-таки попьем чаю?..
26
Мне уже приходилось бывать у начальника отдела кадров единственного в Ефимовске большого завода, и наши встречи не доставляли удовольствия ни мне, ни ему.
— Разрешите?
— Да.
Горбов говорит это «да» с откровенной досадой, не отрывая взгляда от какой-то бумажки на письменном столе. Он сидит спиной к окну, несколько ссутулив массивную фигуру и положив на стол большие руки с пухлыми пальцами. Я здороваюсь. Горбов вздыхает и поднимает на меня скучающие глаза.
— А-а, это опять вы, — кисло говорит он.
Я с вызовом подтверждаю:
— Да, опять.
Я даю себе слово сдерживаться. Жду приглашения сесть. Не дождавшись, сажусь без приглашения.
— Степан Александрович, необходимо устроить на работу одного паренька.
— Опять эта ваша шпана, — брезгливо отвечает Горбов.
Все мое миролюбие моментально улетучивается.
— Мо-я шпа-на? — переспрашиваю я дрожащим голосом. — Моя шпана? А почему моя? Почему не ваша? Разве вы не такой же советский человек, как я? Или вас интересуют не люди, а только штатные единицы?
— Знаете что, вы лучше воспитывайте эту… этих, детишек своих, а я в нравоучениях не нуждаюсь, — краснея до самой лысины, говорит Горбов.
— Нет нуждаетесь! Не хотите слушать меня, так будете слушать коммунистов на партсобрании. Я пойду в завком, в партком, в райком партии…
Горбов вскакивает, перегнувшись через стол, кричит мне в лицо:
— Что вам надо? Что вы от меня хотите?
— Мне надо… Надо, чтобы вы приняли на работу одного парнишку.
— Что он умеет делать?
— Пока ничего не умеет. Его надо учить.
— Я так и знал, — трагически восклицает Горбов, опускаясь на стул.
— Это глупо, — медленно говорю я, — глупо думать, будто за воспитание отвечает школа и детская комната милиции. Каждый человек отвечает, на любом посту. Это такая же обязанность каждого человека, как трудиться и защищать Отечество… В будущем, наверное, будет в Конституции такая статья.
— Я вижу, вы все-таки хотите прочесть мне популярную лекцию о моих обязанностях.
— Вы в ней нуждаетесь!
— Могу принять вашего парнишку только в строительную бригаду.
— Он мечтает стать шофером… Если бы учеником шофера… Или хотя бы учеником слесаря в гараж.
— Не нужны. Есть курсы шоферов. Пусть учится без отрыва от производства. Сколько ему лет?
— Шестнадцать.
— Ну, вот… Сокращенный рабочий день. «Штатные единицы». Да, мне нужны штатные единицы, соответствующие тому месту, которое они занимают, а не мальчишки. Пусть завтра приходит с паспортом. А на шоферов принимают с восемнадцати.