Нега
Шрифт:
Вот Бобрынин достает из кармана свою знаменитую фляжку и пускает ее по кругу. Лица присутствующих заметно оживляются. Дыков робко спрашивает:
— Господа, что же с нами будет?
— Без паники, командор! — гордо отвечает Степанов. — Поживем — увидим.
— А я предлагаю вернуться, — ворчит Бобрынин, — и набить самозванцам рожи.
— Да, да! И набить им рожи! — радостно повторяет Лепенягрэ понравившееся ему выражение.
— Пускать в ход кулаки — последнее дело, — вдруг вставляет жена Лепенягрэ Инга.
— Женщина права, — замечает Магистр. — Мы не в Згурице. Давайте и дальше себе спокойно выпивать, а там, глядишь, и придумаем, что делать.
Бобрынин достает
— Все происходящее с нами — неплохой сюжет. Подумать только! Всю жизнь человек тратит на то, чтобы создать себе имя. Но мы убеждаемся, что имя — тоже иллюзия.
— О Бобрынин, ты прав, — закивали головами поэты.
Дыков шепчет:
— Смотрите, смотрите, к нам кто–то идет!
Все оборачиваются. К маньеристам веселой геморроидальной походкой приближается закутанный в альмавиву старичок. Его одежда расшита звездами и таинственными формулами. Он подходит и начинает свою речь:
Ребята! Вам охота узнать, кто я, кар–кар. Я обитатель грота волшебник Вундербар. Волшебник, как известно, умеет ворожить, и мне, признаюсь, лестно вам помощь предложить. Сопутствуют успехи тем, кто стихом живет! Волшебные орехи кладите прямо в рот. Разжуйте, проглотите — вот мой рецепт каков! и сразу победите противных двойников!Волшебник раздает поэтам чудодейственные орехи, представляющие собой миниатюрные хрустальные пентаграммы, и растворяется в воздухе без остатка.
— Гадость какая–то, — морщится юнкер, первым проглотивший орех. Бобрынин протягивает ему фляжку.
По прошествии некоторого времени маньеристы чувствуют необыкновенный прилив сил и направляются к театру, в фойе которого стоит невообразимый гвалт.
Мимо вошедших поэтов с ужасным визгом проносятся растрепанные девицы, а за ними, рыча и заливаясь мерзким хохотом, носятся пьяные негативы.
Магистр багровеет от гнева.
— Что происходит? — кричит он, хватая за рукав бегущую мимо толстушку в золотых очках.
— Обижают нас! — пищит девица и прячется за его спину.
— Уж лучше наяву узреть скелет с косой, чем выказать при мне неуваженье даме, — произносит Бобрынин и подставляет ножку своему двойнику. Тот валится на паркет, как тюк с минеральными удобрениями. Бобрынин резво усаживается ему на грудь и начинает угощать его затрещинами, тумаками и зуботычинами. Двойник дергается под его кулаками, как тряпичная кукла. Завязывается всеобщая потасовка. Все дерутся по–своему: Лепенягрэ по–крестьянски размахивает руками, чаще всего впустую, и дает при этом советы Магистру: «Надо сразу бить в торец!»; Магистр же преподносит своему двойнику уроки английского бокса; юнкер пихается ладонями, считая невозможным бить по лицу человека; Дыков с остервенением лупит Быкова и загоняет его на люстру, после чего хватает швабру и старается побольнее ударить самозванца. Возбужденная толпа кричит:
— Врежь ему, врежь!
— Куси!
— Мочи!
— Гаси!
Наконец двойники связаны и обезврежены. Толпа в восторге. Маньеристам предлагают почитать. Толстушка добавляет:
— Тем более что деньги уплочены!
Бобрынин так глядит на нее, что она краснеет и исчезает.
Исчезают и все остальные, в том числе и маньеристы.
Константэн покупает в переходе метро газету «Голос курда» и читает в ней: «Состоялся вечер куртуазных маньеристов в театре МГУ. Подробности читателям известны, но к нам поступила
Да здравствует независимый Курдистан!»
СНОВИДЕНИЕ ШЕСТОЕ:
«Легенда о золотом мальчике»
Константэн проснулся. Жена сидела у него в изголовье и ровным голосом читала из какой–то книги: «Представьте себе зимний Милан конца пятнадцатого века. В замке герцога Моро готовятся к встрече Нового года. Заведует оформлением замка не кто иной, как сам Леонардо да Винчи. Он решил аллегорически изобразить падение железного века и торжество века золотого. В самый разгар праздника в зал ввозят большую фигуру в латах — это поверженный железный век. Из его чрева выходит голый мальчик с крыльями и лавровой ветвью в руках. Он весь покрыт золотой краской. Золото блестит и переливается в свете факелов, мальчик дрожит, ему так холодно и стыдно… Леонардо купил его на вечер у какого–то бедного пекаря… К концу вечера неожиданно заболевает жена герцога, гости разъезжаются, и в суете все забывают о мальчике. А когда его находят, он сильно кашляет и вскоре умирает от переохлаждения…»
— Зачем ты мне все это читаешь? — спросил Константэн, оборачиваясь. Никакой жены в изголовье не было.
— Мнимое, мнимое пробуждение! — простонал Константэн, зарываясь лицом в подушку.
И тотчас оказался в подземном переходе на площади Пушкина. Бежали куда–то люди в ночных колпаках, бравые милиционеры выслеживали мутантов, какая–то тумба для коновязи кричала, что она идеальная женщина. Агрессивный старичок продавал книги Вилли Конна и заводные пропеллеры. Стены были оклеены адресами невинных девушек. Летучие мыши хрустели под ногами. В книжном ларьке на рубиновом троне восседал князь мира Люцифер — он бесплатно раздавал прохожим путеводители по Москве и Подмосковью. Шелестели голоса:
— Внеочередной Валентинов день…
— Да, да, прошлое — единственный рай…
— Откуда нас невозможно изгнать…
— Представьте себе, она существовала наяву!!!
— Прикосновения!
— Вопросы!
— Вот этим она тебя и привяжет…
— Мне нравится голос Мэгги Рэлли…
— Зачем тебе гитара?
— Сталагмит раскаяния, над ним висит сталактит милосердия…
— Знаете, что сказал Уайльд? Сигарета — сказал он — высший вид высшего наслаждения. У нее тонкий вкус, и она не утомляет.
— Нет, высшее наслаждение — это возбуждение без обладания. Повторяю — без обладания.
— Я видел своими глазами — она бросила розу в водопад, а роза не тонет!
Голоса удаляются.
Совмещены два плана: на первом девушки–спортсменки раскупают эротическую литературу — «Каникулы в Калифорнии», «Приключения в отеле «Светлая Луна»», «Возмездие», «Садовник», «История глаза» и «Монахиня Элеонора»; на втором разыгрывается жестокая драма.
В переходе становится так светло, что начинают болеть глаза. «Он пришел!» — лепечут цветы. Сияние исходит от печального золотого мальчика с крыльями за спиной и лавровой ветвью в руке. Мальчик спокойно смотрит, как начинается вьюга, несущая ему смерть. Сначала на его ладонь падают маленькие узорные снежинки, потом снега становится все больше, и вот уже завывает ветер и жестокая вьюга обрушивается на золотые крылья. Растут сугробы, и на мраморе распускаются белые цветы. В переходе царит черный вселенский холод. И только лавровая ветвь, позолоченная ветвь, с чудовищной силой вмятая ветром в хрусталь стены, напоминает звездам о том, что они могут погаснуть.