Неформат
Шрифт:
ласково на неё подула и так же ласково, птичьими движениями промокнула остатки слёз на его
щеках. Снова прильнув к нему, Ляля шепнула:
– Я, наверное, знаю, что ты можешь мне сказать. Всё было в первый раз. У тебя. Женщины
это чувствуют. Я рада, что это было со мной. Только никому не говори… О том, что в первый…
Пусть это будет твоя тайна. Моя, конечно, тоже. Есть вещи, которые не забываются, если о них не
говорят вслух.
И он послушно кивнул головой.
Вадим
память скрылась в омуте забвения, куда она услужливо складывает все ненужные нам
впечатления. Много позже, напрягая бесстрастную рассудочность, он поневоле приходил к
выводу, что остаток дня не мог никуда деться, ведь куда-то это время потрачено? Куда?.. Он мог, логически рассуждая, допустить, что что-то делал в эти оставшиеся часы и даже был занят какими-
то хлопотами. Ну, скажем, сдавал номер и предъявлял вредной кастелянше-кабардинке со
скандальным голосом, какой бывает только у вредных восточных женщин, полотенца и наволочки
от подушек по счёту за себя и своих соседей по комнате. Потом он, кажется, забирал свой паспорт
в зелёном дерматине из отдела регистрации, куда сдал его 10 дней назад на временную
прописку. Зелёная оболочка паспорта, казённая и бездушная, как и все документы, всегда
напоминала ему МАИ с его бесконечной казёнщиной коридоров и обычно вызывала глухое,
необъяснимое раздражение – может, потому, что в ней стояли эти мерзкие штампы о прежней
прописке из Центрально-Городского района Изотовки, как Каинова печать провинции? Или
потому, что текст там был на двух языках – русском и украинском, что, как и всякая бессмыслица, оскорбляло его стремление к простоте и логике. На кой чёрт изгаляться в документах – писать их
на языке, который не существует, по крайней мере в Изотовке? И не более живом, чем латынь?
Но в тот вечер, когда он (Это ведь было? Это должно было быть?) забирал паспорт в
каморке паспортного стола без окон, с глухой дверью, обшитой выкрашенным ядовито-зелёной
краской листовым железом, ему было решительно всё равно. Он сам себе казался (теперь, многие
годы спустя, слово найдено) бесплотным, бестелесным трёхмерным образом, голограммой,
нарисовавшейся в пространстве комнатушки, и ему было смешно, как этого не понимает
тщедушный, с залысинами армянин-участковый, который донимал Савченко вопросами: как
получилось так, что по-украински слово «фамилия» – это, видите ли, «призвыще», а отчество –
вообще какое-то несуразное «по-батькови». В другое время Савченко, превозмогая раздражение,
вступил бы в интеллектуальный спарринг с армянином,
произошедшим, что отвечал бесцветно, терпеливо и безучастно, как отвечают слабоумному
ребёнку опустошённые трагедией родители. И армянин, так и не удовлетворив в полной мере
своего мальчишеского любопытства, наконец отстал и с досадой отдал ему паспорт.
Савченко только запомнил, что всё куда-то ходил по базе: из столовой к себе в жилой
корпус, оттуда зачем-то в актовый зал, от кастелянши из хозблока – в переговорный пункт, где был
один на всю турбазу междугородний телефон; он ходил и ходил без остановки, неприкаянный,
как Агасфер, но только, в отличие от библейского персонажа, пьяный и шальной от счастья. Его
воспалённое воображение снова и снова бросало его туда, в комнату, залитую белым
медицинским светом от сугробов за окном. Ему казалось, что всё его тело горит, и он
расширенными глазами всматривался в это наркотическое видение: её грудь, её стройные бедра
и искажённое страстью лицо.
Такое похожее на помешательство наркотическое смешение реальности с бредом он
испытал раньше один раз в раннем детстве, когда при проверке у глазного врача ему закапали
атропин и он потерял контроль над собой и реальностью.
А в тот остаток дня он запомнил только один момент скоротечного протрезвления: когда
она, оторвавшись от своей вездесущей подружки, подошла к нему после ужина в столовой и, не
обращая ни на кого внимания и не заботясь о том, что подумают окружающие, повела его,
покорного, как телёнок, в угол кафе. Она внимательно смотрела ему в лицо своими пушистыми
глазами, и он сразу протрезвел – атропин перестал мутить его мозг и чувства.
– Егерь, обещай, что ты не пропадёшь в Москве в своём сумасшедшем МАИ, – сказала она
тихо. – Обещаешь?
Он, слава богу, снова мог смотреть ей в лицо без стыда и стеснения. И это было радостно и
странно. Он кивнул, каким-то образом понимая, что сейчас лучше безмолвствовать.
– Знаешь, на Западе… то есть за границей, – поправилась она, – принято посылать
благодарственные письма на дорогой писчей бумаге после встречи или пребывания в гостях. Я не
раз в английской литературе натыкалась на эти подробности. У нас почему-то эта традиция не
прижилась, а жаль. Зато у нас открытки-поздравления с Новым годом. Хочу тебя поблагодарить за
всё: и за то, что вытащил меня из снега, и за наши разговоры под чай и творог с кефиром. И,
главное, за всё, что было сегодня, – сказала она, – смело глядя ему прямо в глаза. Она протянула