Нефор
Шрифт:
– В общем, от нефиг делать. Я понял, – попытался закрыть тему Гарик.
– Надоело в нашей провинции торчать, захотелось куда-нибудь…
– Стоп, – не понял Гарик, – а вы откуда?
– Из Питера, – Арсений сосредоточенно набивал трубку содержимым пакетика.
Пиво чуть не вышло у Гарика носом.
– Чего?!
– А что? – спокойно не поняло лицо между двух огромных серёг.
– Это Питер – провинция?!
– Беспросветная, – отсёк Арсений и принялся раскуривать трубку.
Гарик выжидательно вглядывался в странное петербургское существо и пытался уловить юмор. Арсений поймал вопросительный взгляд:
– А что для тебя провинция?
– Для меня?!
Питерец затянулся и задержал дыхание. Когда выдохнул, в его глазах мутнел туман.
– Провинция, брат, не в одинаковых домах и отсутствии фонтанов с клубами. Она – в людях.
Обычно напускной философский тон слегка раздражал Гарика. Фальшь коробила его как ребёнка, но сейчас он её не ощутил и поверил лысому.
– В людях? А то, что вне людей, по-твоему, роли не играет?
Арсений мрачно ухмыльнулся:
– Ты, наверное, считаешь, что провинция – по определению – это отсутствие чего-то большого и важного?
– А ты так не считаешь?
– Нет. Провинциальность – это самостоятельное качество. Как глупость, дерзость… Или добродушие. Или злопамятность. Можно родиться с ним, или без него. Если оно есть, то только врождённое.
– Может, мы с тобой под этим понимаем разные вещи?
– Ты «Программу „А“» смотришь?
– Разумеется, – воодушевлённо заёрзал на стуле Гарик.
– Там недавно эфир был с «Наутилусом». Смотрел?
– Не припомню.
– Крутили концерт «Крылья» с симфоническим оркестром, а в перерывах интервью шло, в прямом эфире. Так вот, вдумайся. Сидит в прямом эфире самая популярная в стране группа, в самом полном составе – даже с Кормильцевым – и у тебя есть возможность дозвониться в эфир и задать абсолютно любой вопрос. Ты бы, например, что спросил?
– Мне спрашивать нечего, я бы с ними бухнул с удовольствием.
– Ну, вот видишь. То есть, вопросов у тебя – тьма тьмущая. И точно есть о чём поговорить.
– Ну, допустим. И что?
– А то…
Арсений глубоко затянулся и замер, закрыв глаза. С кашлем вытолкнул из себя дым и веки его влажно заблестели.
– А то, говорю! Первый же дозвонившийся в студию босяк знаешь, что спросил? Я дословно тебе озвучу.
Арсений начинал активно жестикулировать. Громкость его голоса заметно повысилась.
– Ну?
– Я, говорит, хотел бы задать вопрос от всего Московского радиотехнического колледжа имени Расплетина. У меня вопрос к Славе Бутусову: с чем связана ваша причёска новая, и почему именно такая? Ты понимаешь? Прочувствуй. Ещё раз, по слогам: с-чем-свя-за-на-ва-ша-при-чёс-ка!
Он с чувством ткнул пальцем воздух. Гарик умилённо хмыкнул:
– И что ответил?
– Бутусов-то? А что он мог ответить – он же Бутусов. Честно сказал, что причёска ни с чем не связана, кроме как с естественным физиологическим процессом роста волос. Но ты понимаешь?! Дозвониться в прямой эфир, обойдя чёртовы тысячи звонящих, которым есть что сказать, и, дозвонившись, поинтересоваться у популярнейшего человека, который почти никогда не даёт интервью, что у него на голове! Тебе это как, очень столичным кажется?
На слове «очень» Арсений сделал ударение и театрально мотнул лысиной. Гарик расслабленно улыбался и похлёбывал пиво. Петербуржец затянулся в последний раз и как-то неожиданно обмяк. Веки его набухли и налились красным. Он вытряхнул трубку в раковину и наполнился безмятежностью. Как кисель опустился на стул, с минуту помолчал, глядя перед собой, и уже спокойно продолжил:
– Мне отец рассказывал одну историю. В части, где он служил, был прапорщик такой, по прозвищу Гоголь. Складом заведовал. Однажды
Арсений совсем загрустил и залпом прикончил бутылку. В ту же секунду из его рук выросла новая.
Шум душа прекратился. Арсений громко откупорил пиво. Одновременно с этим щёлкнула задвижка ванной комнаты, и через секунду Гарик ощутил влажную прохладу рук, обвивающих шею. Язык с серьгой лизнул его в ухо, и ему почудилось, что в комнату ворвался запах сирени. Он зажмурился и, будто от удара током, вскочил, отвязываясь от вьющихся смуглых рук, обернулся и увидел перед собой огромные зрачки Лолы. Она обхватила его голову ладонями и приблизилась к пьяным губам. Волна отвращения и тошноты подступила к самому горлу. Брезгливо содрогнувшись, Гарик отшвырнул девушку, и лицо его исказилось презрением. Непреодолимое омерзение к себе вскрылось как язва, до последнего момента не дававшая о себе знать. Внезапно прорвавшись, она вывалила килограммы гноя, мгновенно пропитавшего весь организм, отравляя кровь и вызывая густую клейкую тошноту. Лола лежала на полу и непонимающе хлопала ресницами. Гарик испуганно завращался по сторонам. Арсений полусидел-полустоял и напоминал пружину. Казалось, сейчас он вскочит и бросится скручивать психа. Глаза его напоминали сосредоточенность санитара, неотступно шагающего за буйнопомешанным. Хищный взгляд сменился волнением, когда Гарик опустился на пол и растерянно обвёл Лолу с Арсением дёргающимися зрачками. Гости обступили его и заботливо заглянули в скомканное лицо.
Голоса их отдалялись, уходя в плотную пелену, поглощавшую свет и звук. Гарик напрягал слух и старался разобрать слова, смешавшиеся вокруг в сплошную, вязкую, обволакивающую массу. Краски расплывались, лица Арсения и Лолы напоминали размазанные пятна на детском рисунке, к тому же лишённые резкости. Он почувствовал, что находится в невесомости, и не ощутил под собой опоры. Страх начал вливаться в каждую клетку перфорированного мозга, бурля ядовитой кислотой. Казалось, ещё немного – и он не сможет сдержать крика. Перед глазами крутился мутный калейдоскоп, лишённый всякой симметрии и смысла. Хлёсткий удар по щеке привёл в чувство.
– Бес! Ты чего, Бес!
Дуст тряс его за плечи и брызгал в лицо чем-то прохладным. Это его ноги торчали рваными джинсами из-под стола час назад в комнате за стеной. Глаза его тонули в алкоголе.
– Дуст? Ты? – сбивчиво забормотал Гарик.
– Бледный как смерть, блин! Может, тебе это… Врача, как бы?
Гарик отмахнулся и зашарил по карманам. Дуст аккуратно вставил ему в зубы сигарету и поднёс зажигалку.
– Чё это было-то? Обморок? Не обморок? С какого, типа, это…
Гарик молча поднялся, склонился над раковиной и ополоснул лицо. Три пары глаз молча фокусировались на нём, и только ровный храп Наумова разделял тишину на такты. Закрыв кран, Гарик натянул улыбку: