Недопёсок
Шрифт:
— Где ж ты его поймала?
— Он у Пальмы был.
— Вишь ты, — засмеялся плотник. — К Пальме присуседился.
Взрослые о чем-то смеялись, хвалили грибы, а Вера крутила мясорубку. Плохие мысли лезли ей в голову. Вера гнала их от себя, так гнала, что все выгнала и ни одной мысли в голове не осталось — ни хорошей, ни плохой.
— Надо нам пельмени лепить, — говорил
— Давай кто быстрей, — сказал дошкольник.
— Давай, — согласился слесарь, стаканом нарезая кружочки из теста.
Дошкольник схватил тестяной кружочек, чайной ложкой положил начинки и мигом скрутил залихватский пельмень.
— Один — ноль!
— Один — один! — возразил слесарь.
Пельмени посыпались как из мешка. Они ложились в ряд на доске, присыпанной мукою. Иные получались кривы, другие великоваты, но все были живые, веселые пельмени, серпокрыловские.
— Отстаешь, отстаешь, — разжигал слесарь. — Э, да у тебя начинка вываливается!
— Ну где же, где? — волновался дошкольник. — Вовсе не вываливается.
В окошко кто-то постучал. Слесарь отодвинул закавказский лимон, выглянул на улицу.
— Вера! — обрадовался он. — Заходи, Вера. Вера вошла в дом, остановилась у двери.
— Помоги ему пельмени лепить, — сказал слесарь. — А то он отстает.
— Ему помоги, — обиженно сказал дошкольник.
Но слесарь лепил пельмени великолепно. Быстро он прикончил свою сотню, понес в погреб на мороз.
— Возьми, — тихо сказала Вера, протягивая дошкольнику мотоциклетную перчатку. — Это тебе.
— Положь на сундук. Руки в тесте.
Вера вздохнула, положила перчатку на сундук.
— Вот и все, — сказала она. — Ничего не осталось от Наполеона. Только перчатка.
Дошкольник хмыкнул, старательно вылепливая особенно какой-то большой и фигурный пельмень. Это хмыканье Вере не понравилось. Кажется, дошкольник ее не понимал. Конечно, он только и думал о полюсе.
— Ты что ж считаешь — я виновата?
Дошкольник искоса глянул на Веру, а после — на перчатку.
— Вовсе он не бежал на полюс, — сказала Вера. — Он у Пальмы
— Ну и что?
— Значит, полюс ему не нужен.
— Чепуха. Он забежал попрощаться.
— Это люди прощаются, — сказала Вера и печально покачала головой, — а звери нет. Он же не человек.
— Не человек, а тоже понимает.
— Звери не прощаются.
— Еще как прощаются.
— Что это у тебя пельмень такой кривой получился?
— Да это не пельмень, — ответил дошкольник Серпокрылов, придвигая к Вере странную фигурку из теста.
— Наполеон! — ахнула Вера.
— Видишь, он кланяется тебе, прощается…
— Не знаю прямо, что и делать, — говорил в этот же момент директор Некрасов, — то ли пельмени лепить, то ли кулебяку закручивать. Давай, Катюша, заделаем и то и другое.
Сильными белыми директорскими руками он схватил колобок теста и принялся его разминать. В этот вечер директор Некрасов вылепил полторы сотни пельменей, но и в голову ему не пришло, что директор Губернаторов слепил двести.
Наконец и дошкольник разделался с пельменями, отряхнул руки, примерил мотоциклетную перчатку.
— Значит, я виновата, — сказала Вера.
— Он снова сбежит, — успокаивал ее дошкольник. — Не волнуйся. Теперь его не удержишь.
— За ним знаешь как будут смотреть!
— Сбежит, сбежит…
Долго тянулся вечер, задерживал, отодвигал ночь, но вот наконец она нахлынула на землю, погасила все окна, а в небе над одинокой сосною, по дороге, сотканной из мельчайших звездочек, медленно помчался Орион. Тускло горела красная звезда на его плече, сверкал кинжал, звездным острием указывал на водокачку, отмечающую над черными лесами звероферму «Мшага».
Песцы давно уж заснули. Только Маркиз и Сто шестнадцатый метались по клеткам, корябали решетки и глядели не отрываясь на свернувшегося в клубок Наполеона.
На этом заканчивается повесть о недопеске Наполеоне Третьем. Добавить больше нечего, кроме того, что ровно через месяц недопесок снова сбежал. На этот раз он нигде не задерживался и наверняка добрался до Северного полюса.