Неделя как неделя
Шрифт:
Говорит сам Зачураев, но, как только я открываю дверь, он замолкает. Прошу извинения и пытаюсь пробраться к Люсе Маркорян.
— Что вы так запаздываете? — сердится Зачураев. — Садитесь, вот же свободное место. — Он указывает на ближайший стул. — Давайте продолжим. Итак, мы рассмотрели, что такое противоречия и каков их характер в классовом обществе в условиях капитализма.
Зачураев вытаскивает платок из кармана и вытирает руки. Значит, сейчас перейдет к новому вопросу.
— Ну-с, а в социалистическом, бесклассовом,
Все молчат. Полная тишина. Взглядываю искоса на Люсю Маркорян. Она смотрит на меня, подняв брови — удивлена.
И тут слышится робкий голос:
— В обществе, развивающемся на пути… в социалистическом обществе не может быть противоречий… Кто не выдержал молчания? Шурочка.
Зачураев обрадованно подхватывает чахлую реплику.
— Не совсем так, не совсем… Нельзя сказать, что бесклассовое общество, общество, построившее социализм, свободно от трудностей, ошибок, даже противоречий, связанных в основном с преодолением пережитков, так сказать, «родимых пятен», доставшихся нам от прошлого, таких как…
Тут я получаю записку от Лидии: «Что ж ты молчишь, это свинство».
Я вскакиваю и говорю с вызовом:
— А разве нет новых противоречий?.. Вот, например, я…
И меня понесло… Поток, водопад слов: я не успеваю, мы, женщины, не можем все успеть, семья, специальность, учеба, дети, болезни, работа, не могу — все кое-как, испытания не кончены, не успеваю, год кончается…
Зачураев пытался меня остановить:
— Дети, наверное, ходят в садик, скажите спасибо государству, оно берет на себя большую долю расходов, помогая вам…
От его слов я завелась еще сильнее: эмансипация, заброшенный дом, распущенные дети, разваленные семьи, это что — не противоречие? Дети-одиночки, без братьев-сестер. Мать загружена, перегружена. Нагрузки растут, а где забота?
— Так что же вы — зовете назад, к домострою?
— Не зову, у меня диплом инженера-химика, я люблю работу, хочу работать лучше. Детей мне жалко…
Чувствую, лучше остановиться, еще не хватает зареветь. И вдруг выпаливаю:
— Освободите меня от политзанятий, не могу, не успеваю! — И плюхнулась на стул совсем без сил.
— А вот по этому вопросу поговорим в парткоме. Я лично освободить вас не могу, не имею права.
Зачураев говорил еще что-то об эмансипации, о революционерках, их идеалах, о передовых наших женщинах, о матерях-героинях. Но я уже не слушала. Ужасно, что я так и не предупредила Диму о семинаре. Что он будет делать с детьми? Ведь я утром ничего не успела заготовить к ужину. Как там Котька с его переживаниями? Не уверена, что Майя Михайловна, если она «разбиралась», не причинила ему новых обид.
Занятия окончены, все торопятся — пересидели
Я бегу по коридору, догоняю Зачураева и прошу извинить меня — бросила опыты, очередь на испытания… Он отвечает глухим голосом, и я вижу, какой он усталый и старый:
— Ладно, ладно. Понимаю. Вы разнервничались. Бывает. А на занятия ходить надо, готовиться тоже надо. Кстати, скоро у вас будет новый руководитель — философ. Желаю здравствовать.
Бегом до комнаты, хватаю сумку и бегом же до раздевалки.
Часы в вестибюле показывали четверть восьмого. Такси бы схватить, не до дому, конечно, но хоть до метро!
Но такси не попалось, и я бежала до троллейбуса, а потом бежала по эскалатору в метро, а потом до автобуса… И вся запыханная, потная, около девяти влетела в дом.
Дети уже спали. Гуленька у себя на кроватке раздетая, а Котька, одетый, у нас на диване. В кухне за столом, заставленным грязной посудой, сидел Дима, рассматривал чертежи в журнале и ел хлеб с баклажанной икрой. На плите, выкидывая султан пара, бушевал чайник.
— Что это значит? — строго спросил Дима.
Я сказала коротко, каким был сегодняшний день, но он не принял моих объяснений — я должна была дозвониться и предупредить. Он прав, я не стала спорить.
— Чем же ты накормил детей?
Оказалось, черным хлебом с баклажанной икрой, которая им очень понравилась — «съели целую банку», — а потом напоил молоком.
— Надо было чаем, — вздохнула я.
— Откуда я знаю, — буркнул Дима и опять уткнулся в журнал.
— А что Котька?
— Как видишь, спит.
— Вижу. Я о садике.
— Ничего, обошлось. Больше не плакал.
— Давай разденем его, перенесем в кроватку.
— Может, сначала все-таки поедим?
Ладно, уступаю. С голодным мужчиной бесполезно разговаривать. Поцеловав и прикрыв Котьку (он показался мне бледным и уставшим), я возвращаюсь на кухню и делаю большую яичницу с колбасой. Ужинаем.
В доме полный бедлам. Все разбросанное в утренней спешке так и валяется. А на полу возле дивана ворох детских вещей — шубки, валенки, шапки. Дима не убрал, очевидно, в знак протеста — не опаздывай.
После яичницы и крепкого чая Дима добреет. Я рассказываю ему про семинар.
— Ты, Олька, как маленькая, на этих занятиях полагается петь по нотам, пора бы уж знать.
Вдвоем мы раздеваем и укладываем сына, убираем детскую одежку. Потом я отравляюсь на кухню и в ванную — убирать, стирать, полоскать…
Я легла только в первом часу. А в половине третьего мы проснулись от громкого Гулькиного плача. У нее заболел живот, сделался понос. Пришлось ее мыть, переодевать, перестилать постель, вталкивать в нее энтеросептол и класть грелку.