Небоскреб

Бирн Роберт

9. 29 июня 1983 г. Гринвич, штат Коннектикут. Обвал моста № 95 через реку Майанус. Убиты трое.

10. 1 февраля 1984 г. Мексиканский залив. Затонула 200-футовая буровая платформа «Южный орел». Утонули 74 человека".

Берт Фабер перечитал написанное – неплохо. Он влетел в кабинет Эмиля Селигмэна и бросил листок на письменный стол шефа.

– Отлично, – сказал он, присаживаясь на краешек кресла в ожидании приговора, – этот вариант, возможно, понравится тебе больше. Митч уже сказал мне, что какое бы решение мы ни приняли, оно его устроит.

Тощий и

подвижный Фабер был антиподом флегматичного Селигмэна, никогда не делавшего резких движений и жестов. По мере приближения к пятидесятилетнему возрасту его лицо и талия стали заметно утолщаться. Жена Селигмэна постоянно следила за тем, чтобы он соблюдал диету и делал зарядку.

Селигмэн вздохнул и взял листок. Окно за его спиной выходило на юг, что позволяло Фаберу видеть Утюги – огромные гранитные срезы на подступах к Скалистым горам. Слева от них, на небольшом холме над верхушками цветущих деревьев, виднелись красные черепичные крыши Колорадского университета, в котором Селигмэн и Брайан Митчелл когда-то преподавали гражданское проектирование. Они до сих пор вели там факультативные занятия, но за последние пять лет довольно редко, с тех пор как дела инженерной компании резко пошли в гору.

Через несколько минут Селигмэн положил бумагу на стол.

– Относительно арены Кемпера, – сказал он, ткнув коротким пальцем в соответствующее место. – Ты не указал даты, просто написал год. Надо быть последовательным.

– Хорошо, шеф. Нет проблем.

Чтобы уберечься от пятен и дырочек, которые могли оставить авторучки и карандаши, Селигмэн держал в кармане рубашки пластиковый пакетик, который свободолюбива настроенные студенты-гуманитарии прозвали «пакетиком растяпы». Фабер потянулся через письменный стол, выдернул из этого пакетика карандаш и небрежно нацарапал на полях: «Добавить дату».

– Это всего лишь примерный набросок. У меня под рукой не оказалось этой даты.

– В некоторых пунктах ты указал число убитых, а числа раненых нет. Если уж ты решил приплетать сюда и раненых, то это следует делать в каждом случае.

– О Господи! Тебе, выходит, нужно абсолютное единообразие, – сказал Фабер и быстро дописал: «Добавить раненых».

Селигмэн вновь углубился в чтение и вновь прервался, похлопав рукой по листку.

– В начале ты употребляешь слово «катастрофа». У меня это вызывает сомнение. Не все проекты, на которые ты ссылаешься, привели к гибели людей.

– Ну и что с того?

– Если никто не погиб, то это никакая не катастрофа. Авария – да. Серьезный экономический ущерб. Возможно, трагедия. Быть может, даже несчастье. Но никакая не катастрофа. Это терминология управления безопасности труда и здравоохранения.

– Боже мой, да терминология этого управления совсем не обязательно верна... она даже неразумна. Спроси десяток человек на улице, что означает это слово, и я готов побиться об заклад, ни один не скажет тебе, что необходимо убить кого-нибудь, чтобы назвать это катастрофой.

– Эта брошюра рассчитана не на десяток прохожих, которых я встречу на улице. Она рассчитана на людей, очень хорошо знакомых с

терминологией управления.

– Ладно.

Фабер вычеркнул слово «катастроф» и надписал сверху «аварий», так сильно нажимая на карандаш, что тот сломался. Он вытащил из кармана Селигмэна другой и полюбопытствовал, не желает ли шеф поменять еще что-нибудь.

– В случае с этим «Южным орлом» ты пишешь, что утонули 74 человека, а в случае с краном ты намекаешь, что на людей обрушились куски гранита, но в остальных пунктах ты не указываешь причины смертей. Зачем вообще указывать эти причины?

Фабер написал: «Никаких пылких выражений». Селигмэн продолжал:

– Стоит ли вообще упоминать об убитых и раненых? Работа, которую мы выполняли по этим проектам, никак не связана с наличием или отсутствием пострадавших. Мы инженеры, а не медицинские эксперты.

– Да что же это, черт подери, тебя разбирает, Эмиль?! Я составил список пострадавших, поскольку это показывает, что, когда дела плохи и многое поставлено на карту, адвокаты, владельцы и архитекторы обращаются к нам. Когда речь идет о гибели людей, требуются самые лучшие специалисты-эксперты, которых вы только можете раздобыть. Я полагаю, что важно оставить все эти факты как есть. – Фабер отбросил карандаш в сторону и сел. – Я знаю, в чем все дело. Тебе вообще не нравится эта идея с брошюрой, ведь так, да? Так почему бы прямо не сказать мне об этом, чтобы я не тратил времени попусту?

Селигмэн тяжело вздохнул и потер глаза кончиками пальцев.

– Я знаю, что брошюре, которой мы пользуемся, уже пять лет, – сказал он усталым голосом. – Ты был прав, сказав, что она не отражает нынешнего положения нашей компании. Я знаю, что нам нужна новая. Но этот акцент на анализе несчастий... ну, это не то, что я имел в виду, когда учреждал нашу компанию.

– Но отсюда же и идет весь рост. Новые материалы, новые теории проектирования, стремление снизить расценки, падение квалификации рабочих, инспекторов, уровня стандартов... Это сулит все новые и новые аварии.

– Может быть, и так, только...

– И все больше людей готовы начать судебные тяжбы еще и потому, что в этом замешаны деньги. Присяжные разбрасывают страховые деньги, как конфетти. Черт подери, Эмиль, посмотри на список работ, в которые мы вовлечены. Если сейчас сделать еще одно усилие, мы сможем стать наиболее влиятельной фирмой в этой области.

– Ты хочешь выставить нас на всеобщее обозрение? Наиболее влиятельная фирма в области экспертизы катастроф... Мы что же, этого хотим?

– А почему бы и нет? Разве много инженерно-строительных фирм, способных сделать первоклассную аналитическую экспертизу и знающих закон об ответственности? Перед нами открывается великолепная возможность. Вместо того чтобы перекладывать основную часть лабораторной работы на специалистов извне, нам бы надо приобрести парочку электронных микроскопов и кое-какое мощное испытательное оборудование.

– Все эти акценты выглядят довольно неприглядно. Для меня строительное дело все еще означает проектирование, а не копание в авариях.