Небо № 7
Шрифт:
Гуляй, Вася!
Мы ехали по дороге. Солнце пекло с еще большей силой. Будь проклята эта конденсация (или еще какое-то умное слово, связанное с тропиками, туманами и обманами). Асфальт уже прогрелся, и вокруг чувствовался запах прелости.
Я закрыла окно.
— Надышалась? — спросил меня Макс.
— Там так мерзко.
— Тебе ничего не нравится. Это я уже понял.
— Нет, ну почему — мне домики маленькие деревенские нравятся. И церковь вон та. — Я
— Я там ребенка крестил.
Мне стало безумно не по себе. Ревновать человека, которого ты видишь первый и последний раз в жизни, — простое недоразумение. Женат, ребенок, по голосу звучало, что сын.
Я промолчала всю оставшуюся дорогу. Смысла говорить я не находила.
Изучала вывески. За МКАДом в почете психоаналитики, гадалки, а также всевозможные поселки. Один из щитов меня откровенно улыбнул: «Страхую от любви. Дорого». Надо бы мне туда наведаться для перестраховки.
— Чего молчишь? — Макс не выносил моего молчания, ему все время была нужна реакция. — Ребенка — значит сына лучшего друга. Но мне понравилось, как ты испугалась.
— И вовсе я не испугалась, я устала и спать хочу.
— Я тебе отвратителен? Такое иногда случается, что сразу после секса испытываешь безудержное желание помыться, сбежать или даже провалиться.
— Сбегал?
Макс кивнул:
— Как сквозь землю проваливался. А чем ты занимаешься? Учишься? — спросил меня Макс.
— Смеешься? Я собой торгую. Такая профессия. Древнейшая.
— Может, на актерский поступишь? Хотя нет, прокалываешься в образах.
— А ты?
— Я тоже торгую. То тем, то сем.
Мой лучший друг, я его называю Другом из Бронкса, ибо все бурное детство мы ходили в широченных штанах и разукрашивали соседские гаражи некоторым подобием граффити, ненавидит таких людей и моментально вешает на них ярлык торгаша.
— Знаешь, как это называется у нас, простых людей? Барыга.
Не знаю почему, язык требовал нахамить.
— В смысле?
— Ну, человек, который говорит, что он торгует, не любит свою профессию. Ты мог бы сказать: я занимаюсь холодильниками, убрав слово «торгую». Я бы подумала, что ты любишь холодильники…
— То есть тебе проще было б, если б я холодильники любил?
— Вопрос спорный.
— Ты, надо заметить, даже сказав, что торгуешь собой, — себя не любишь.
— Это почему?
— Люби ты себя, ты бы ни за что на свете не села в первую попавшуюся машину.
— У тебя еще много вопросов. Останови меня у ближайшего метро.
— Давай я тебя до дома довезу — зачем тебе в семь утра в давке толкаться.
— Нет.
— А если я
— Значит, я придумаю адрес, зайду в первый попавшийся подъезд и буду жить на чердаке.
Он остановил около «Алексеевской». Очень хотелось есть. Открывались палатки с хот-догами, из которых доносился отвратительный аромат фастфуда. Но есть хотелось сильнее, чем следовать канонам аристократических правил. И потом, просить денег на хот-дог — низко.
Интересно, а как я зайду в метро? Позвонить матери или отчиму с телефона Макса — значит пустить человека под расстрел. Нельзя.
Я сидела в машине и держалась за ручку двери. Так хотелось придумать повод, чтобы остаться еще на «минуточку». Хотя кому нужна эта «минуточка»? Что может случиться еще за «минуточку»?
— Когда ты успел надушиться? — спросила я Макса. От него пахло чем-то новым. Не тем, чем вчера.
Значит, будет не так больно.
— У меня всегда есть флакон в бардачке.
— Можно?
Не дождавшись ответа, я открыла бардачок и достала пузырек. Брызнула на себя трижды. Запомнила название. Выучила назубок.
Нет, будет больно. Воспоминания — это всегда больно. Как ножом, или ножницами, или даже степлером по сердцу.
— Эй, — крикнула я, — у тебя есть пятнадцать рублей на метро?
— Поездка стоит семнадцать рублей!
— Прости, я три года в Лондоне жила. Не помню.
Он дал мне двадцать рублей. Новыми и хрупкими бумажками.
Я шла в сторону метро. Ноги все также утопали в асфальте. Никогда не помню такого жаркого мая.
Машина Макса все так же стояла возле входа в метро «Алексеевская».
— Я обещаю, я верну!
Он рассмеялся. И уехал.
Я зашла в метро.
В вагонах пахло потом, от моей кожи все еще чувствовался холод кондиционера. С толикой фреона, с каплей мужских духов. За три года ничего не изменилось. В переходе с «Тургеневской» на «Чистые пруды» все еще играла парочка скрипачей. Я кинула им оставшиеся три рубля.
Сосед по сиденью в не менее душном, чем до пересадки, вагоне слушал Гришковца. Из его ушей доносилось на полвагона фраза: «Я прожил год без любви».
А я? Сколько же я прожила без любви? Три года?
Целую жизнь.
Облако № 2
ОБМАНия. В стране туманов и обманов
Пусть мама услышит, пусть мама придет,
Пусть мама меня непременно найдет!
Ведь так не бывает на свете,
чтоб были потеряны дети.