Небо 27
Шрифт:
Андрей прошёлся по комнате и уже хотел было заказать еды и спокойно позавтракать на балконе, как вдруг в дверь опять позвонили. Андрей вздрогнул и подумал, что всё плохое, что могло сегодня случиться, уже случилось, но почему-то от этой мысли легче не стало. Он опасливо подошёл к двери и взглянул на экран видеодомофона, ожидая увидеть там очередного санитара из санатория для престарелых или похоронного агента. Но это был всего лишь Стёпка, сосед по дому с двадцать четвёртого этажа. Они были вроде как друзьями, по крайней мере иногда
– Я как раз завтракать собрался, – как бы извиняясь, проговорил Андрей вместо приветствия. – Присоединишься?
– Присоединюсь, конечно! А что у нас на завтрак? – потирая руки, полюбопытствовал Стёпа, оглядывая квартиру так, как будто находился здесь в первый раз.
Андрей вспомнил, что так и не заказал никакой еды, и направился к холодильнику, надеясь на то, что там осталось что-то со вчерашнего дня. Действительно, можно обойтись без доставки: четыре яйца, пара кусков замороженного хлеба для хлебопечки, моцарелла, копчёная ветчина и помидоры черри, покрытые маленькими, но аппетитными влажными пузырьками.
– Отойди, я сам, – Степан бесцеремонно отпихнул хозяина квартиры и стал пристально изучать открывшиеся ему яства. – Омлет или брускетту?
Монетка весело закружилась в воздухе. Орёл.
– Давай брускетту, Стёп.
– Не вопрос, сейчас сварганим. Кофе завари пока, только покрепче и без этого твоего молока. Терпеть не могу молоко.
– Ага, хорошо.
После завтрака в квартире стало душно, несмотря на работающие кондиционеры. Небо покрылось полупрозрачными тучками, и казалось, что оно опустилось совсем низко и как будто заманивало их в свою пористую глубину. Что ж, приглашение принято.
– Стёп, может, пройдёмся?
– Пошли. Там как раз посвежело немножко.
Когда они вышли из своего пятидесятиэтажного дома, небеса уже хмурились «Крейцеровой сонатой» Бетховена, постепенно переходя из голубого адажио в грозно-серое престо, которое, в свою очередь, то и дело перебивалось задорными скрипично-солнечными проблесками.
– Сегодня умерла мама, – как бы между прочим произнёс Андрей, пытаясь пнуть носком ботинка упавший на дорогу совершенно зелёный лист, как будто сделанный из глянцевого пластика. – Или, может, вчера…
– Правда? – Стёпка поднял листок и отбросил его на обочину. – Это неприятно, конечно. Мать-то у человека одна.
Лист аккуратно лёг на траву и опять стал частью декораций – слишком неестественный, чтобы представлять из себя что-то особенное.
– Я не виноват, – почему-то проговорил Андрей.
– Это-то понятно. Когда похороны?
– Завтра. Поеду утренним автобусом.
– Может, не надо?
– Надо.
– А обратно когда?
– Не знаю. Надо собрать её вещи. Хочу оставить себе кое-что на память.
– Ко дню рождения-то вернёшься?
– Конечно, тут же недалеко. За день управлюсь, ночью уже приеду. Всё в силе,
– С подарком только непонятно. У тебя же всё есть, красавчик. И что только дарят таким, как ты?
– Ну, что-нибудь. Я и сам не знаю. Вроде и действительно всё есть, а такое ощущение, что мне всё равно чего-то не хватает для полного счастья. Сможешь мне это подарить? – Андрей рассмеялся.
– Ну и задачки ты задаёшь… Ладно, придумаю что-нибудь, как всегда.
– Слушай, а в прошлом году ты мне что дарил? – Андрей понял, что вопрос прозвучал бестактно, но почему-то для него это было важно.
– В прошлом? – Стёпа почесал лысеющий затылок. – Кажется… что-то… записную книжку, что ли? Или нет? Может, часы?
Андрей вдруг почувствовал, что его накрыла волна страха. Несмотря на жару, его спина покрылась холодным потом, а ноги задрожали. Он сделал глубокий вдох, чтобы не дать панической атаке захватить его целиком, и сжал кулаки.
– Стёп, слушай. Только ты не думай, что я идиот, хорошо?
– Когда я тебе такое говорил-то? – обиделся Степан.
Они медленно шли по аллее, окружённой массивными и в то же самое время невесомыми кронами деревьев, и небо вдруг подобрело и стало шопеновским, разливаясь над их головами приветливой светло-синей дымкой.
– Слушай, – повторил Андрей и сбавил шаг. – А тебе когда-нибудь казалось, что прошлого раза не было? Что наши воспоминания, наши мысли, чувства – всё, что происходит у нас в голове, всё это – ненастоящее? Как будто с нами играют. Сначала показывают одно, потом другое, а как только тебе удаётся собрать это в единую картину, всё меняется, а тебе даже не с чем это сравнить, чтобы понять, что происходит. Интересно, как там мама? Ты боишься смерти, Стёп?
– Чего? Смерти? – Степан от неожиданности остановился как вкопанный. – А чего её бояться-то?
– Ну там… Вдруг это больно?
– Что больно? Ты шутишь, что ли? Если б было больно, то покойники не были бы такими… спокойными. Ты только представь себе: на тебя с огромной высоты обрушился, ну, скажем, наш дом. Целиком. Прям придавил. Тебе больно?
– Да нет, больно быть не должно.
– Ну вот и успокойся.
– А страшно?.. Это же конец всему! Этому небу, солнцу, нашему дому, тебе, всему, что нас окружает, – Андрей опасливо взглянул вверх, как бы испугавшись, что небу уже пришёл конец.
– Ну и что? Тебя же тоже не будет. В отсутствие наблюдателя нет ничего, вообще ничего, Андрюх, понимаешь? Я тебе даже больше скажу – технически даже «ничего» нет, потому что это «ничего» всё равно надо пропустить через себя, а некому. А если нет ничего, то и бояться нечего! – Стёпка от души расхохотался неожиданно получившемуся каламбуру.
Андрей скептически посмотрел на друга.
– Стёп, а если есть?
– Что есть?
– Ну это твоё «ничего». Что, если это «ничего» существует и после смерти?