Небесные девушки
Шрифт:
— Хватай его другую руку, Рой, — крикнул. Фрэнк.
И они одновременно пошли на Люка. Они повисли на нем, но не могли его сдвинуть; казалось, он собирает силы, чтобы сбросить их.
Фрэнк отчаянно закричал:
— Парни, кто-нибудь подойдите и помогите, — и пара скотоводов нерешительно подошли, шаркая ногами. Они сказали:
— Эй, Люк, прекрати это по-хорошему, перестань, старина, — но он только огрызнулся в ответ. Что-то вроде пены появилось на его губах.
— Ради Бога, схватите его руки, — завопил Фрэнк. — Заберите у него этот проклятый кувшин.
Два скотовода попытались схватить его за руки.
— Кувшин! Кувшин! — кричал им Фрэнк. — Заберите его! Он собирается им размахнуться!
Уже четверо начали тянуть его вниз. Он был поразительно силен. Его
— Хватайте кувшин! — в ярости закричал Фрэнк.
Он попытались повиснуть на Люке, но тот, казалось, стал больше, костистее и безумнее и последним могучим усилием сбросил их с себя.
— Черт возьми, — проворчал он, — этого вы никогда не заберете у меня. — Он поднял кувшин над головой обеими руками и швырнул его изо всей силы в ближайший иллюминатор.
Мы кое-что узнали об этих окнах во время нашего четырехдневного изучения реактивных самолетов. Не потому, что предполагали, что мы должны мыть их раз в неделю или уметь их демонтировать, или что-нибудь вроде этого, а просто как один вопрос в числе прочих.
Каждое из окон, расположенных вдоль фюзеляжа, состоит из трех толстых панелей крепкого стекла: внешняя панель, центральная панель и внутренняя панель, герметически закрытые с целью обеспечения непроницаемости для воздуха и закрепленные зажимами и упругими держателями и Бог только знает чем еще. Почти ничто на земле не могло пробить насквозь эти три панели, но пьяный старый динозавр Люк почти с этим справился. Глиняный кувшин вдребезги разнес внутреннюю и центральную панель и раздробил внешнюю; а затем, возможно, из-за того, что ударился в один из бортиков иллюминатора, он отскочил обратно внутрь самолета, на кресло и на пол.
Раздался страшный звук — уф! — подобный взрыву бомбы, разрывающей самолет на куски. Сильный поры ветра пронесся мимо нас, неся с собой бешеный грохот грома. В салоне стало темно от поднятой пыли. Вокруг летали мусор и обрывки бумажек, подхваченные ветром. Я увидела, что Фрэнк Хоффер побежал обратно в кабину, согнувшись, преодолевая пыль и тьму. Мои уши заложило, и, казалось, все в моей груди оборвалось.
По-моему, в этот самый момент Арни Гаррисон и Пег Уэбли, Джанет Пирс, и Энн Ширер и все остальные оправдали свое существование, потому что после какой-то доли секунды растерянности я утратила ощущение самой себя и почти перестала существовать как человек, я стала как бироботом, машиной — зубчатые колеса и рычаги внутри меня начали двигаться автоматически. Ибо ужасное уф! было звуком вырвавшегося из нашего самолета воздуха — нашего воздуха. Этот сильный оглушающий порыв ветра был воздухом, вытекающим из самолета: нашим воздухом, воздухом, который сохранял тепло наших тел и поддерживал биение наших сердец, питал наш мозг и передавал звуки наших голосов. Он ушел. Наша атмосфера теперь стала практически такой же, как атмосфера черного неба снаружи, разреженной, ледяной и неспособной поддерживать жизнь. Гаррисон и компания добились того, чтобы я узнала, что делать в этой атмосфере. Быстрая декомпрессия; мой Бог, я знала быструю декомпрессию почти так же, как я знала мой алфавит.
Портативные кислородные баллоны были на полках над седьмым рядом в середине переднего салона и над двадцать третьим рядом в кормовом салоне — но это для Джен и Джурди, если они еще держатся на ногах. Я подошла к седьмому ряду, стащила вниз баллон, пропустила ремень поверх своего плеча, приладила маску на лице, повернула желтую ручку против часовой стрелки, чтобы открыть поток кислорода — против часовой стрелки, дура, как водопроводный кран. Я проверила доступ кислорода сдавливанием трубки в нижней части сумки респиратора, и сумка начала надуваться — проверено. Рядом со мной Кейт делала то же. Я не удивилась, увидев ее здесь, она должна была быть здесь, так же как и я. Я знала также, что происходит в кабине.
Сквозь мрак сияли надписи: «Не курить. Пристегнуть привязные ремни». Дверца кислородного отсека над каждым рядом кресел автоматически открылась, четыре кислородные маски выпали из каждого блока и повисли в воздухе, покачиваясь перед отупевшими мужчинами. Кейт поспешно сделала мне рукой знак позаботиться о задней части нашего отделения и затем пошла вперед. Бедняга Берни пытался заползти с пола на кресло; она взяла его под мышки, отбуксировала его весь путь наверх и шлепнула кислородную маску ему в руки. Люк все еще находился в состоянии изумления: она шлепнула кислородную маску и в его руки. Рой Дьюер стоял, уставясь на нас, типичный идиот-ученый, наблюдающий какой-то зачаровывающий эксперимент; благодарение Богу, она не стала тратить время на соблюдение правил вежливости с ним — она просто положила свои руки на его грудь, толкнула вниз в его кресло и водрузила маску на его лицо. Затем она пошла дальше в передний холл.
Не было ни звука. Ни единого движения. Салон был ледяным, и все окна затуманились. Некоторые мужчины уже сгорбились в своих креслах, и я должна была спешить к каждому по очереди, поднимать его голову и держать кислородную маску у его носа и рта до тех пор, пока он не пошевелится и не сможет держать маску сам. Их глаза следили за каждым моим движением: они были фактически в состоянии шока, они не могли понять, что произошло, они не могли предположить, что случится дальше. Это для работы, крутилось у меня в голове, это для птиц, это не для людей. Я могла видеть Джен и Джурди в переднем отделении, совершенно неправдоподобных в их униформе, масках и кислородных баллонах, как парочка восхитительных красавиц с Марса; и они делали точно то же, что делала я, патрулируя взад и вперед по проходу, нагибаясь, чтобы уделить внимание какому-либо мужчине, давая ему драгоценную струю, которая возвращала жизнь его мозгу, и проходя дальше к следующему мужчине, Мой Бог, они были хороши. Они были замечательны. Они делали все с полной уверенностью, как будто они привыкли получать кислород с того момента, как родились.
Это была минута длиною в год. Самая длинная, холодная и темная минута, которую я когда-либо испытала. Но она должна была кончиться. По системе звукоусиления донесся голос капитана, жесткий и непреклонный:
— Джентльмены. Я думаю, мы с этим справились. — Прошли секунды, и он добавил: — Обе старшие стюардессы с докладом ко мне.
Мы могли слышать его — это было чудом. У нас был воздух, чтобы передавать звуки, воздух, чтобы дышать, воздух, чтобы изолировать нас вскоре от холода. Я стянула мою маску, отстегнула портативный кислородный баллон и вернула его на полку, где он ранее находился. Он весил целую тонну, осознала я: без него мое тело ощущало себя легким, как перышко. Джен прошла мимо меня, направляясь в кабину, — дала мне шлепок по заду и бросила:
— Как ты, малыш?
— О'кей. А как ты?
— Неплохо, неплохо.
Мужчины вокруг меня вздыхали и потягивались, некоторые все еще держали свои маски и вдыхали кислород, некоторые нервно смеялись, разговаривая тихими голосами. Кое-кто из них пытался благодарить меня. Один вложил двадцатидолларовый банкнот в мою руку, и я вынуждена была вежливо объяснить, что нам не разрешается принимать чаевые. Я не стала объяснять, что по непонятной причине нам разрешалось принимать суммы свыше двадцати долларов, потому что они считались подарками, а не чаевыми, — не было времени забираться так глубоко в политику компании. Я совершила быструю проверку: все были живы и находились в достаточно приличной форме. Мужчина с чувственными карими глазами, казалось, совершил рекордное, по времени, восстановление — я полагаю, кислород стимулировал его железы или что-нибудь еще. Он посмотрел, безумно ухмыляясь, на мою грудь и сказал: