Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
служили. Товарищей выручай, отца с матерью не позорь».
Я до сих пор не знаю, что такое «служи верой и правдой», только догадываюсь.
Проводили меня за ворота, стояли, махали, а я шёл по Ленинградской с вещмешком за
спиной, все видели, и вечером улица будет знать: ещё один вчерашний мальчик пошёл
на войну, уже двадцать седьмой год берут…
Часовой крикнул начальника караула, и нас пустили во двор. Вышел строгий
майор, объявил, мы отныне
пилотов, и представил нам командира взвода, белокурого лейтенанта Смирнова. Он
сделал перекличку, причём не спеша, внимательно каждого оглядывал, затем
скомандовал: «Курсант Щеголихин, выйти из строя!» Я отчеканил два шага перед
собой и – кру-гом! – стал лицом к строю. «Назначаю курсанта Щеголихина моим
помощником. Все приказания его выполнять согласно устава дисциплинарной службы».
Я даже не удивился, всё расписано заранее, куда денешься. (В личном деле была
характеристика от Пролетарского райкома комсомола) Более полусотни совершенно
незнакомых парней, даже Пуциковичей нет, они слиняли в высшее военно-
политическое. С этой оравой я должен ладить, вникать в нужды, хлопотать о питании,
обмундировании, требовать дисциплины, порядка день за днём, месяц за месяцем. Но я
не пасую, я уже не рядовой с первого дня службы. Пришел парикмахер – носатый
армянин в белом халате, с машинкой, позвал всех в курилку, поставил табуретку возле
бочки с водой, жестом показал – садись, братва, не бойся. Однако никто не решался.
«Эй, старшой, покажи пример!» Все заржали, загорланили, есть возможность
позабавиться над своим командиром. Я уселся, парикмахер бесцеремонно пригнул мою
голову, прохладная машинка застрекотала по темени – один раз ото лба до затылка,
другой раз… Я смотрел на носки своих старых парусиновых туфель, на окурки
«Беломора» и видел, как мои кудри, кольца моих волос падали к ногам в пыль и сразу
тускнели, на глазах менялись, мертвели. «Ничего особенного… Просто стригут, так
надо, отныне ты в армии, всё ясно, понятно». Но острая жалость к волосам в пыли
охватила, судорога стянула скулы, так и окатило меня волной смятения, будто снятые
мои волосы просигналили тревогу. Сильно мне стало не по себе! Хорошо ещё, ребята
не видели, сидел я, опустив голову, и парикмахер прикрывал халатом – и стриг-стриг-
стриг, какого чёрта так долго?! «Держись, Иван, ты взрослый, ты будущий офицер,
крепись!» А слезы так и лезли, я глотал, глотал соленую влагу, судорожно стараясь
думать о чем-нибудь постороннем. Всё-таки
будущего, и они заплакали. Я встал остриженный, стиснув зубы, шагнул из круга, на
мое место сел другой. Я отошел в сторонку, поглаживая голову, шершавую, как обувная
щетка. Ребята шумели, острили, хохотали, будто в цирке. Как из-под земли вырос наш
лейтенант Смирнов. – «Сми-ир-р-на!! – рявкнул он. – Вы где находитесь?! На баз-
заре?! Вы кто такие. ор-рава?!» Мы молча выслушали нотацию, первую в нашей
армейской жизни, мораль, каких потом будет без счёта и по многим поводам. После
отбоя острая, шилом боль: прощай, воля. Когда я теперь увижу Лилю?..
Много унижений было в первые дни, слишком много, так и казалось, что офицеры,
старшины, сержанты, вообще армия имеют одну-единственную задачу – унизить тебя,
обидеть, вышибить из тебя всё, чему тебя учили дома и в школе. И делать это не от
случая к случаю и не по поводу, а постоянно, от подъёма и до отбоя, хотя полагалось бы
наоборот, воспитать в тебе самоуважение, укрепить достоинство офицера Красной
Армии. Всякая встреча со старшим сопровождалась окриком, оскорблением – идёте, как
корова по льду, не так стоите, товарищ курсант, почему у вас подворотничок грязный,
не так приветствуете старшего по званию, руку не к тому уху приставили. Обращение
только на «вы», но с издёвкой хуже тыканья. И это в авиации, а что творится в пехоте?
Как бы то ни было, мечта сбылась, я курсант и шеф 13-й женской школы.
Дождался я часа своего торжества, заявились мы, соколы, на вечер к нашим
девушкам…
И всё не так, как мечталось. Неуловимое что-то ушло. Детство мое ушло, розовые
представления. Пижона Феликса я больше не вспоминал, и в авиашколе его не видел,
может быть, отправили в первоначалку или уже на фронт, или, вполне возможно, к
маме домой, были и такие герои. Вот он, зал 13-й школы, вот он я в форме курсанта,
погоны с голубым полем и золотым галуном, серебристые крылышки, белоснежный
подворотничок, ремень с бляхой. Я танцевал с Лилей, с Машей, с Ниной. «Ах, Ваня, как
тебе идёт военная форма, ты рожден быть офицером». Мы вместе пели «Лети, мой друг
высоко, лети, мой красный сокол, чтоб было больше счастья на земле», потом
«Офицерский вальс»: «Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на ладони незнакомая
ваша рука…»
Но что-то ушло, непонятно что. Всё-таки счастье – это движение, а не достижение.