Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
достижимая, я такой, могу добиться. «Из-за мамы я тебя уже во сне вижу». – «Не
меня, а всего лишь угол дома». – «Он же твой, твоими руками построен». – Она
говорила с улыбкой, будто оправдывалась, что её заставили прийти сюда всякие
внешние силы. «Ты пришла знаешь почему? Моего дядю Васю на фронте убило».
Мой голос осёкся, и почему «убило», ведь фашисты не среднего рода и не
единственного числа. Лиля перестала улыбаться и сказала, отец её
«А ты ведёшь дневник? Нет? Я начала совсем недавно. Сидела как-то, грустно
стало, невыносимо, и я стала записывать всё-всё, что я чувствую, какие у меня
желания, переживания. Легче стало. Ты попробуй».
Я удивительный болван, тупица, я начну сегодня же и
буду вести дневник всю жизнь! Почему я сам не додумался выразить свою смуту,
обозначить, чтобы ничего-ничего не прошло бесследно. Как хорошо ты, Лиля, меня
надоумила.
Я пошёл её проводить, перешли через тот самый овраг на
Ключевой возле ближней мельницы, я рассказал, как шёл за ней тем далёким уже
позапрошлогодним мартовским днём и мечтал, чтобы она жила дольше меня,
потому что… А дальше я пока ничего не скажу. В следующее воскресенье я приду к
ней на Пионерскую. В школу я не пошёл, сказал матери, поступаю на военный
завод, где моё свидетельство о рождении? Странно я говорил с ней, будто она
виновата. У других сыновья на фронте, а я вот должен тут ерундой заниматься, в
школу ходить, по семь вёрст киселя хлебать туда и обратно. Мама заволновалась,
она знала, хотя я и не дед Лейба, но тоже упрямый бываю как бычок, с места не
сдвинешь. «Умирать буду, – сказала мама торжественно и сурово, – но не пущу тебя
на завод, к бандитам. Хватит, твой дед всю жизнь по тюрьмам, твой отец то в
тюрьме, то в ссылке, то на войне, хоть бы ты один выучился. Маленький ты был
покладистый да понятливый, а стал подрастать, год от года всё глупей и упрямей. –
И привела последний довод: – Тебя Лилька таким сделала».
Ну, матушка, уморила – нашла причину.
8
Яков Соломонович написал кассацию на имя главного
прокурора и на имя Верховного Главнокомандующего, чтобы деду заменили
расстрел на десять лет. У приговорённого две дочери являются жёнами
фронтовиков, у обоих по трое детей несовершеннолетних. Мама с этой жалобой
пошла к Марии Петровне, она депутат и хорошо к нам относится.
Если сказать честно, деда я осуждал, ведь ему уже пятьдесят
шесть лет, старик – и вот, пожалуйста, хватает интеллигенцию за грудки, да так, что
трещат рёбра вместе с партбилетами. Сейчас везде повышают бдительность,
политическую
она заставляли всех работать на пределе возможности. Но с другой стороны, разве
мой дед не работал на пределе? Он тянул за пятерых молодых, все так говорят, хотя
и беспартийный. У него был авторитет, его хвалили, а когда решили снять, он сразу
рассвирепел. Но почему он не обратился в милицию? Резонный вопрос. А если
милиция, прокурор и судьи тоже все передовые и партийные? В трудных условиях
военного времени мой беспартийный дед может проявить безответственность,
место у него не простое, а золотое, или, как говорят обыватели, злачное место. Тут
нужно классовое чутьё, высокая идейность и знание трудов Маркса– Энгельса–
Ленина–Сталина, а такого добра у моего дедушки маловато. А коли так, уступи
место идейному и грамотному, партийный не будет за грудки хватать, он знает, кому
позвонить, кому написать, к кому пойти на приём. А то, что он не на фронте, а в
тылу, так у него бронь. Товарищ Сталин знает, что делает. Так что не надо,
Митрофан Иванович, размахивать кулаками, надо в руки взять себя, а не друга
Гуревичей. Тогда бы и расстрела не было. Пятьдесят шесть лет, возраст патриарха, а
он кулаками размахивает как молотобоец. Хорошо, что не убил никого, пришлось
бы всей школой хоронить, а Гуревич Аня предложила бы мне на панихиде речь
сказать. Одно утешение – дед на деле доказал, что не такой уж он старый и совсем
не слабый. Неужели и я в старости буду кому-то ломать рёбра?
Суд над дедом сразу коснулся его детей – Раю исключили из
медицинского института и из комсомола. Тимофея уволили с военного завода, и тут
же забрали в трудармию. Если бы в школе узнали, что я внук того самого деда, что
было бы, очень даже интересно, не провести ли эксперимент? Спасает меня другая
фамилия. Псевдоним берут не от скромности, как в XIX веке, а чтобы скрыться.
Всё-таки кто придумал, чтобы из-за одного человека страдали все родные и
близкие? Почему я не вступился за родного деда, отца моей матери, позволил кому-
то в классе позорить его, а сам ни слова в защиту, – почему? Потому что я
настоящий советский школьник. Революция утвердила один подход – классовый, а
не какой-то там семейный, она не признаёт ни отца, ни матери, ни брата, ни свата, а
иначе, зачем столько крови пролито? Твой дед жил ради детей и внуков, только и