Не жалею, не зову, не плачу...

Щеголихин Иван Павлович

Мать сразу расстроилась, пояснила, свёкор не захотел жить с нами, у него тяжёлый

характер. Но я же внук своего деда, я не из тех дикарей, что увозили стариков в

степь и оставляли там волкам на съедение. «А ты за него не переживай, – сказала

мама неприязненно. – Он самым богатым был на Шестом номере. Свекровь,

Александра, жадная была, всё корила его: тебя отделили нищим, дали всего-навсего

две тысячи пудов пшеницы». Причём здесь пуды, богатство

былое, если человек

состарился, возит дерьмо в бочках и всеми брошен.

На другой день я взял единственное письмецо от отца,

треугольник с номером полевой почты, и пошёл на обувную фабрику. Проходная

закрыта, я постучал, отворилось оконце, и я увидел усатого, бородатого своего деда.

Он цепко, быстро и сердито на меня зыркнул и, кажется, испугался, просто так меня

мать не пошлёт. Каморка у него крохотная, топчан от стены до стены и два оконца,

на улицу и во двор. «Ну, чего ты пришёл?» – спросил он не очень приветливо.

Совсем не похож на того доброго дедушку, который меня любил не так уж давно,

каких-то двенадцать-тринадцать лет тому назад. Но как раз за эти годы он столько

пережил, столько всяких гадостей вместо радостей досталось на его долю, он

состарился и перестал меня любить. «Да вот, папа письмо прислал». – «Слава

Богу. Прочитай мне, что пишет». Я начал: «Добрый день, жена моя Анна

Митрофановна, и дети Ваня, Зоя и Валя, а также низкий поклон отцу моему

Михаилу Матвеевичу, и ещё поклон тестю моему Митрофану Ивановичу, и тёще

моей Марии Фёдоровне, ихним детям Тимофею, Наде, Рае и Ане, а ещё соседям

Канубриковым…» Дальше шло перечисление жителей Ленинградской и в самом

низу отец вскользь сообщал, что лежал в госпитале, ранен в плечо, но кость цела, и

он опять на фронте, полевая почта номер такой-то.

Пахло в каморке почему-то сеном, деревенским лугом, я не

сразу увидел под потолком пучки травы, большие, будто веники для бани. Топилась

буржуйка, труба от неё шла в форточку, а на кругляках плиты стояла кастрюля в

черной копоти и на крышке её темная лепёшка напоминала мне детство, голод и

хлеб с лебедой. «Лекарственный хлеб, – сказал дед, – от желудка. Лечу людей

разными травами. Меня тут уважают, не хуже наркома живу, оружие выдали. – Он

показал на ружьё в углу и патронташ рядом. – Кормят меня тут, крыша над головой,

чего ещё надо? Дай Бог, чтобы и тебе так на старости лет было». – Он говорил без

иронии, он действительно доволен, будто живёт лучше всех. Смотрю на него и

думаю: я тоже буду вот таким со временем – усы, борода, будто из проволоки,

глаза

маленькие, колючие, с блестящими чёрными зрачками, брови нависшие, лохматые.

Я не привязан к нему как к родственнику, мы давно не живём вместе, скитались мы

больше с другим дедом – по матери, Митрофаном Ивановичем. Но мне всё равно

его жалко. Меня он ни о чём не спрашивал, может быть, голодаем, или болеем, ни

слова. В углу на полочке я увидел маленький и привлекательный, как все старые

книги, томик в зелёном коленкоре. «Можно посмотреть книгу, дедушка?» – «Тебе

нельзя. Это Евангелие». Я не стал настаивать, хотя мне нравится просто подержать

в руках старинную книгу, полистать, на шрифт посмотреть с ятями, с ижицей и

фитой. «А тебе нужны белые штаны?» – неожиданно спросил он, согнулся,

вытащил из-под топчана бурый тёмный сундук, он его в ссылку с собой таскал, и

поднял крышку. Внутри на ней наклеены были ветхие блёклые картинки –

рассмотреть бы, так не позволит. Он сдвинул сухие пучки травы, завёрнутые в

старую газету, приподнял тряпьё и вытащил мне белые кальсоны, обыкновенное

армейское бельё. «Да что вы, дедушка! – усмехнулся я, сразу понял свою ошибку и

исправился: – Они мне короткие». – «Дали мне премию, – с гордостью сказал он. –

За порядок. – Помолчал, спросил хмуро: – Сколько тебе лет, Ваня?» Я сказал. Он

продолжал отрешенно: «Даст Бог, к тому времени война кончится. Вот, Ваня, как

получается. Три сына у меня, и всех на войну забрали». Может быть, он хотел

сказать, что раскулачили, сослали, прав лишили, вредителем объявили, а как

припёрло, всех сыновей забрали. Нет, он так не сказал и, наверное, так не думал, он

другого склада, он только внешне сердитый, а по сути смиренный. «Вася,

трактористом был, теперь танкист. Саша, средний – сварщик, на войне. И Паша,

отец твой, самый старший, тоже на войне. Ни от кого письмеца нет, ничего про них

не знаю. Так вот и живу, хлеб жую. Да ещё два внука на войне, Витя и Серёжа,

Шурины дети, они со мной в ссылке были на Аральском море, их оттуда в

рогожных кулях вывезли вместе с рыбой. Пятеро мужиков, весь мой род на войне.

Один ты остался. Да вот я. – Он сидел, сутулясь над своим сундуком горемычным с

травами, и говорил, будто сам с собой. С кончика усов скатилась крупная капля,

хотя я не услышал ни вздоха, ни всхлипа, ничего похожего на плач. Утёрся широкой

тёмной ладонью, посмотрел на меня влажным ясным взором. – Ну, ладно, Ваня,