Не в счет
Шрифт:
— Глеб.
Глеб Измайлов.
А «Господи, Ивницкая» оказалась Полиной.
Мы познакомились первого сентября.
В первый учебный, ещё по-летнему тёплый и солнечный день, когда в других вузах толкали торжественные речи и поздравления. А мы, гоняя дешёвый кофе и знакомясь, толкали рассказы о себе и ждали полтора часа, пока о нас вспомнят.
Придут и заберут.
И сварливо скажут, что опоздали.
Мы.
8 часов 24 минуты до…
Ивницкая
Растекается загадочным рисунком, как по блюдцу, на которое остатки кофе вот так же выливают, переворачивают полупустые чашки, чтоб правду и тайну узнать, разглядеть в причудливом узоре будущее…
Мне бы тоже.
Разглядеть его, погадать первый раз в жизни всерьёз и взаправду, узнать, что я не…
— Алина!
…что, что Ивницкая, если вот прямо сейчас не открыть дверь, вышибет её с ноги, а потому… неуместные мысли, добавляя воды, я смываю в трубы вместе с остатками кофе.
Отправляю их.
К чёрту.
И в коридор я выхожу торопливо, спасаю входную дверь и соседей, которые к столь ранним воплям на весь подъезд как-то не привыкли.
— Калинина! Ты чего, дрыхнешь ещё, что ль? Почему двери не открываем? Я тебе уже на телефон позвонить успела! И вруби ты наконец звонок. Тебе его на кой Глеб тогда делал? До тебя не дозвониться и не доораться, ей-богу!
— Привет, — я всё же вставляю и отступаю.
Невольно.
Под натиском этакой… энергии, шума и шубы, в которой Ивницкая немыслимым образом почти теряется. Только красный нос торчит.
И неизменные тёмные очки.
Ну и Арчи, что, высовывая морду со съехавшим набок хвостиком, в заливисто-приветливом лае заходится. Оглядывается на мать, чтобы выбраться из-под шубы ребёнку помогла и добраться до меня дала.
Ребёнок ведь соскучился.
Очень.
Пусть мы и не виделись всего сутки, но… Арчи скулит нетерпеливо. Перебирает в воздухе лапами, пока от себя и застёжки Ивницкая его отцепляет и мне, ворча про измены, торжественно вручает. И голову, ловя четырехлапого ребёнка в полете, я привычно отворачиваю.
Воплю, враз забывая обо всём, столь же привычно и весело-строго:
— Арчи! Фу! Мы в губы не целуемся!
Вот шею и щеку, по которой он успевает радостно и широко лизнуть мокрым языком, я на растерзание отдаю. Терплю и вздыхаю, пока слюни на меня старательно намазывают, пыхтят шумно и жарко куда-то в ухо, попутно пытаясь залезть повыше.
И по носу, заставляя зажмуриться, мне радостно виляющим хвостом прилетает.
Вот же…
— Ивницкая, забери свою шаверму!
— Офигела?!
— Почему? Смотри, он откликается. Он уже привык.
— К чему? К тому, что вы с Измайловым два дебила? Арчи,
В сторону кухни, воркуя про красивость и хорошесть, они чинно уплывают.
А я вот торможу.
Приваливаюсь к закрытой двери, чтоб выдохнуть и, прислушиваясь, улыбнуться. Теперь, когда она явилась, я могу и дышать, и улыбаться, и… не думать. Рядом с Ивницкой, как и всегда, нет места для тяжёлых и тягуче-прилипчивых мыслей.
Они не выдерживают конкуренции.
Вытесняются.
Пока она, прибавляя громкость, продолжает бодро и сердито:
— Так вот, погода сегодня писец, Калинина! Ду-барь на улице. Слышишь? Жуткий и промозглый ду-барь. Кто в середине ноября свадьбы играет, а, Калина? Мы от машины десять метров до подъезда дошли, и то у Арчи уши замерзли. И лапы. А я нос не чувствую.
— Я слышу. Не ори, — я, приваливаясь к дверному проему, прошу на автомате, предлагаю от щедроты душевной. — А по носу могу дать. Сразу почувствуешь.
— Низзя быть такой бессердечной, Калинина! Ты ж врач!
— Ты тоже. Кофе будешь?
— Который опять убежал?
— Он не…
— И газ ты не выключила, — она подмечает едко, пока я, проследив за её взглядом, едва слышно чертыхаюсь и к треклятой плите бросаюсь. — Шикуешь, мать. Тебе что, Гарин после свадьбы пообещал всю квартплату оплачивать?
— Чего?
— У тебя вода хлещет, — свой умный вопрос Ивницкая поясняет, отпускает на пол Арчи, чтобы, обдав запахом духов, к раковине протиснуться и краны завернуть. — И тут, и в ванной. Кофе ты вылила, себя не вымыла. Калина, ты…
Я… я ничего.
Ничего я не сделала, только вспомнила.
И под понимающим — до отвращения понимающим — взглядом Полины Васильевны эти воспоминания перед глазами вновь встают. Никуда-то — проклятье! — они не отправляются, не смываются вместе с кофе.
— Нам меньше чем через час надо быть в отеле, — она напоминает тихо, отставляет со звучным стуком турку, которую в руках покрутить и так и этак успела. — Надо собираться, так что давай. Я кофе сварю, а ты пока в душ.
— Спасибо.
Мне же, правда, надо.
Под воду.
Горячую.
Иль кипяточную, как ворчит Ивницкая, добавляя, что у меня тяга к мазохизму. Измайлов же, как-то выпендриваясь, умудрился обозвать это селфхармом.
Придурок.
А я…
Я, перешагивая бортик ванны, глаза закрываю, запрокидываю голову, ловя губами воду, что по плечам и лицу, падая, бьёт. Она стучит по плитке и дну ванной, попадает брызгами в уши и нос, в рот.
Эта вода склеивает в тяжёлые жгуты-змеи волосы.
Тогда… тогда, тоже сплетая пряди, шёл дождь.