Не в счет
Шрифт:
Красиво.
А сейчас…
Сейчас я не могу оторвать взгляда. Чувствую себя на месте и понимаю первый раз в жизни Нарцисса, что собой так смертельно залюбовался. Я вот тоже… ловлю червонные искры и блики в обычно тёмно-русых волосах, в тонких прядях, над небрежностью которых Серж не меньше часа колдовал.
Творил, открывая шею, сложную причёску.
И невесомую, будто сотканную из ажурной и прозрачной паутины, фату на сотню шпилек и гребень он прикрепил.
Присобачил намертво, как прокомментировала Ивницкая.
—
Язык Ивницкая, пожалуй, прикусывает.
И сильно.
Но, встречаясь с ней взглядом в зеркале, я заканчиваю про себя, читаю её мысли, которые в эту минуту большими буквами и на лбу предательски горят.
…а некоторые локти кусать будут…
Хотя не будут, потому что не придут и не увидят.
Только это уже не говорю пока я.
— А у тебя волосы на солнце золотыми кажутся, будто горят, — тему Полина Васильевна переводит топорно.
Улыбается.
Получает ответ Женьки, которая к нам подходит.
Она вот переодеться ещё раз и собраться уже успела, влезла в изумрудно-чёрное коктейльное платье. И каблуки на тонюсенькой, но высоченной шпильке под ворчание Жеки Евгения Константиновна надела.
— Это у неё от прабабушки, — голос Еньки теплеет, — она у нас медно-рыжей была. Волосы всегда короной укладывала, а Алина как-то на портрете увидела и всё так же просила сделать. Подумать только, уже невеста…
Последнее говорится вдумчиво.
Будто не для нас, будто вслух у Женьки вырывается. Появляются в зелёных — куда более ярких, чем у меня — глазах невозможные слёзы, которые за всю жизнь я видела пять раз ровно. И до паники они меня каждый раз доводили.
А потому сейчас…
— И потому вы берете с Гарина расписку, что возврату я не подлежу, — я выпаливаю спешно и ехидно, палю контору и маму, которую в коварный план посвятили. — Чего ты ржешь, Ивницкая? Они с Жекой реально эту филькину грамоту составили и после загса собрались ему подсунуть.
— Нам нужны гарантии, — Енька, моргая и прогоняя сантименты, выдает чопорно и строго, только улыбается насмешливо. — А то вернёт быстро и не мучаясь. Нет уж, страдать от твоего характера должны все!
— Твой жирный наезд на мой идеальный характер я не понимать.
— Ага.
— Я белая и пушистая.
— Исключительно когда зубами к стенке, — Женька отбривает привычно, скользит взглядом по часам, чтобы тут же повзрослеть. — Так, белая ты моя и пушистая, давай платье надевай. Сейчас уже жених приедет!
— Зануда, — я буркаю тихо.
Но встаю послушно и в спальню следом за сестрой иду.
Останавливаюсь перед висящим на вешалке платье, которое выбирала я ещё более мучительно и долго, чем всё остальное вместе взятое. Я хотела быть и принцессой из сказки,
Я хотела и чего-то простого, и «кружев-бусин-страз» одновременно.
Я довела своими хотелками до дергающегося глаза Еньку и до ругани, которая отправила меня в дальний вояж, Ивницкую, но свое идеальное платье я всё-таки нашла. «Да неужели?! Слава богу!» — не сговариваясь, но вполне так слаженно рявкнули они обе.
А я получила и простое кружево, и удобные юбки принцессы.
А-силуэт, как сказала консультант.
Лиф со спущенными рукавами и в меру пышные юбки из фатина. Открытый верх и часть спины. Декольте, что прилично и даже чуть скромно, но от этого ещё соблазнительней. И капли жемчуга, что по ткани корсета рассыпались.
— Осталось только зашнуровать, — говорит Енька.
А от дверей, возражая, звучит другое:
— Здесь ещё не хватает украшений, девочки мои.
— Аурелия Романовна! — я, подхватывая юбки, оборачиваюсь стремительно. — Мама!
Сложно не зареветь.
Сложно не испортить макияж, небрежные локоны, присобаченную намертво фату и не застегнутое, а оттого сползающее к полу платье.
Сложно, но я стараюсь.
И маму, пытаясь не испортить уже её наряд, я крепко обнимаю. Дышу такими знакомыми с детства духами, которые менялись, но для меня неизменными оставались. И её руки для меня остались прежними.
Тёплыми и ласковыми, и прядь волос от моих глаз она отводит аккуратно.
— Ну что, готова? — мама спрашивает пытливо.
Смотрит как-то так, что насквозь.
И до всех секретов, которые известны ей быть не могут.
— Корсет затянешь, как на выпускном? — я отвечаю вопросом на вопрос и улыбаюсь.
— Куда я денусь, — мама тоже улыбается.
Не торопится помогать, отступая в сторону и давая место Аурелии Романовне, которая за руки меня крепко берет, крутит, разглядывая, и так, и сяк.
И поверить, что осенью ей стукнет девяносто невозможно.
— Хороша, — она заключает удовлетворенно. — Александра, наши девочки всегда были самыми умными и красивыми, а теперь они стали ещё и совсем взрослыми.
— Я знаю, Аурелия Романовна, — мама соглашается легко и звонко.
Радостно.
Она поворачивает меня к себе спиной, чтобы корсет зашнуровать. И думается, что мама меня всё же собирает и помогает.
И приехать они успели.
— Ма-а-ам, а где Лёшка и Григорий Андреевич?
— У Еньки в номере. Наш Адмирал решил, что уж вдвоем с Евгением они с тремя детьми точно справятся, — мама, насмешливо фыркая, глаза к белоснежному потолку возводит. — Разубеждать я его не стала.
— Правильно сделала. Нельзя мешать тому, что называется слабоумие и отвага, Александра, — Аурелия Романовна… поражает, зарождает подозрение, что с мамой, на беду Адмирала, они спелись. — Да и потом, нечего тут мешаться. Наша девочка ещё не готова.