Не упыри
Шрифт:
– Открывай! Немедленно! – загремел чужой голос за дверью
– Господи! Что ж теперь будет?! – зашептала перепуганная мать.
– Спокойно, – сказал папа, вставая с кровати. – Вы ничего не знаете. Поняли?
От испуга сердце у меня в груди заколотилось так, что даже дышать стало трудно. Лежу и прислушиваюсь. Вот папа открывает чужим людям дверь, они врываются в хату, и младшие дети от испуга начинают плакать.
– Свет зажги! – приказывают чужие дядьки.
– А что случилось? – спрашивает отец, зажигая лампу.
– А то ты не знаешь?!
– Нет.
– И
– Да нет же! Нет!
– А почему от буртов к твоему подворью следы?
– Быть того не может! Богом клянусь! – божится мой бедный отец.
Мужчина в заснеженном кожухе придирчиво осматривает папины валенки.
– Говоришь, из хаты не выходил?
– Да.
– А чего ж они в снегу?
– Не может быть! – стоит на своем отец.
– Брешешь ты! – орет человек в кожухе под плач перепуганных детей. – Они еще мокрые от талого снега.
– Так это я до ветру на двор выходил.
– До ветру, говоришь? Врешь, сучий потрох! К колхозному добру руку протянул? Вон – и на кочерге сырая земля! А ну, давай, обыщи хату, – приказывает он другому мужчине. – Найдем краденую картошку – долго еще своих щенят не увидишь!
Мать не выдерживает, закрывает ладонями лицо и начинает тихонько плакать. «Все, – думаю я, – сейчас найдут мешок и заберут нашего папу в тюрьму».
Начали они обыскивать, везде заглядывают, все перевернули, а найти не могут. А отец стоит посреди хаты, как с креста снятый. Сатанеют от злости непрошеные гости, хорошо понимают, что отец только что вернулся с колхозного поля, а мешок – как сквозь землю провалился. Все обыскали, аж взмокли, а картошку не нашли.
– Знаю, что ты крал, – говорит человек в кожухе. – Точно знаю!
– Вы же сами видите – нет у меня картошки, – говорит папа. – Если б была, так разве б вы ее не нашли? Ищите еще, если охота!
Снова начали чужие заглядывать по углам, но не могут найти мешок, и все!
– В следующий раз найду, уже не отвертишься! – со злобой бросил незваный гость и вышел из хаты, с силой грохнув дверью.
Все вздохнули с облегчением, перекрестились и поблагодарили Бога. И еще долго не разговаривали, сидели тихо-тихо и прислушивались: а вдруг вернутся? Или, может, под окнами подслушивают?
Первой в себя пришла Тетя. Взяла в руки лампу, заглянула в окна, задернула поплотнее занавески.
– Ты и правда вернулся с пустыми руками? – тихо спрашивает Тетя отца.
– Еще чего! Полмешка картошечки раздобыл! – почти шепотом отвечает отец.
– Куда ж ты ее приткнул? – удивляется мать. – Вон, в хате все перерыли! Во все щели заглядывали!
А папа усмехнулся и полез за печь. Там вверху были небольшие отдушины-печурки, где мы всегда сушили одежду, а внизу, скрытая за спинкой кровати, – печурка побольше. Вот туда папа и успел засунуть мешок. Все обыскали, а в нее заглянуть не догадались. Повеселели женщины, обрадовались дети. Еще бы! В ближайшие дни не будем голодными!
Картошку съели быстро, и в хате снова стало грустно – опять нечего есть. Некоторое
– Не надо, – говорит отец. – Оставь себе.
– А дети? С голоду будут пухнуть? Сейчас детей надо спасать, а не о себе думать.
Сел отец на лавку, обхватил в отчаянии голову руками. А что поделаешь? Пошла Тетя в город и обменяла платок на ведро картошки.
А у меня начался авитаминоз, волосы на голове стали выпадать, и появилось три плешинки. Утром, перед школой, мать долго причесывала меня, стараясь заплести косички так, чтобы лысые места не были видны. А тут еще в школе сказали, что приехал фотограф, чтобы снять отличников учебы для Доски почета. Учительнице тоже пришлось долго меня причесывать, чтобы спрятать эти мои лысины. И хорошо, что на снимке не было видно моего платья. Оно все вылиняло, а ниже спины – здоровенная заплатка другого цвета.
В это время в школе варили суп из пшеницы и кормили им сирот и самых бедных. Я очень стеснялась его есть, поэтому учительница сама брала меня за руку и вела к столу. А в том супе – только вода и вареная пшеница.
Иногда меня приглашала к себе домой первая моя учительница – Надежда Ивановна. Какая же она была красивая! Волосы темные, длинная и толстая коса красиво уложена вокруг головы. Смотрю на нее с нескрываемым восхищением и думаю: «Все равно буду ходить в школу и хорошо учиться, чтобы стать такой, как Надежда Ивановна. И лысин у меня уже не будет, а вырастет такая же длинная и блестящая коса».
– Ну что, Маричка, – говорит учительница, а мне ужасно нравится, когда она так ко мне обращается. – Не передумала быть учительницей?
– Ну что вы! Никогда не передумаю! – отвечаю я.
Надежда Ивановна усадит меня за стол, а у меня глаза уже бегают по полкам. Сколько там книжек! Как в библиотеке. Накормит меня учительница, еще и книжку какую-нибудь интересную даст почитать. Только потом я поняла, что книжки были всего лишь предлогом для Надежды Ивановны, чтобы зазвать меня к себе и дать что-нибудь поесть, потому что просто так прийти к учительнице я стеснялась. Иногда, когда голод особенно донимал, я рвала цветы, которых всегда было полным-полно возле нашей хаты (хорошо, хоть цветы налогом не облагались!) и несла букет учительнице. Иногда она давала мне коржик или оладушек, а чаще угощала козьим молоком.
Когда Надежда Ивановна приехала в наше село, с собой она привезла небольшой чемоданчик с одеждой, большой – с книгами, а еще она привезла с собой… козу. Молодую учительницу поселили на втором этаже школы, а козу – в школьном сарае. Летом коза паслась в панском саду, а когда у нее появлялись козлята, Надежда Ивановна отдавала их нам на откорм. Все лето мы пасли и откармливали козлят и сушили сено на зиму. Когда козлята подрастали, одного мы отдавали учительнице, а второй оставался нам. И сколько же было радости, когда коза приводила не двоих, а троих деток!