Не стреляй первым

Гусев Валерий Борисович

Парень кивнул на дверь за стойкой бара:

– Заходи.
– И вошел вслед за ним, остался у дверей, сложив голые волосатые руки на груди. В этой позе с этим взглядом он больше походил не на боксера, а на мясника.

В комнате находились еще трое. Они вольно сидели за столиком и делали вид, что спокойно пьют кофе. И нисколько не волнуются, полны решимости и мужества,

– Привет, - шутливо и нагло сказал Серый.
– Я за алиментами. От Рустама.

И тут же почувствовал всей шкурой, как изменилась после этих слов атмосфера. Его наглость укрепила

их решимость. Они одновременно встали, и в руках «хороших, добрых людей» появились арматурные прутья.

– Вот что, - сказал тот, что был постарше, - мы тут посоветовались и решили…

– Так деловые люди не поступают, - с угрозой перебил его Серый, стараясь, однако, не переиграть, не перегнуть палку, а то потом их уже не остановишь.
– Была договоренность. Вам грозят большие неприятности…

– Неприятности будут у тебя. Для начала…

Что-то, вероятнее всего здоровый инстинкт самосохранения, заставило Серого сделать шаг в сторону. Мимо него пролетел, зацепив рикошетом, «мясник» и опрокинул столик, Зазвенели чашки, забулькал кофе из горлышка упавшего кофейника, Серый тоже не удержался на ногах.

– Вася, врежь ему тубареткой, - скомандовал старший.

Серый оценил приказ, откатился в сторону, а на его место грохнулся и разлетелся на куски тяжелый дубовый табурет.

Серый вскочил и перемахнул через письменный стол, отделившись им от противников.

Трое молча пошли на него, увесисто помахивая прутьями, примеряясь.

Серый толкнул на них стол, отступил к стене и вскочил на подоконник. Правда, окно было забрано снаружи решеткой, но если они начнут опять швыряться «тубаретками», то наверняка разобьют стекла и привлекут внимание. А прутьев Серый не больно-то боялся.

Но тут «мясник», который все это время поднимался с пола, встал наконец на ноги, нагнулся, пошарил за опрокинутым столиком в «кофейном бое» и вытянул дерьмовый одноствольный дробовик. Щелкнул курок. С ружейного цевья звучно в наступившей тишине падали на пол густые кофейные капли…

– Слазь с окна, паскуда!
– заорал «мясник» и прижал приклад к плечу.

– Подождите, ребята, - сказал я.
– Может, еще договоримся?

– Поговорили уже. Слазь!

Двое стали приближаться ко мне. «Мясник» остался на месте, держа меня под прицелом. Это хорошо, потому что глупо: когда я схвачусь с ними, он не сможет стрелять без риска зацепить кого-нибудь из своих.

Но тут кто-то спутал чьи-то карты. За моей спиной раздался звон разбитого стекла и между прутьями решетки просунулся короткий ствол автомата. Одновременно распахнулась (мягко говоря) дверь, вошли двое, тоже с автоматами.

– Оружие на пол, - сказал один из них, с пластырем на щеке.
– Сами к стене. Живо!

Другой передал мне «дипломат», очень похожий на тот, которым снабдил меня золотозубый Рустам. Я взвесил его в руке:

– Маловато будет. Расписка нужна?

Он усмехнулся:

– Я же сказал, что мы договоримся.

«Усталые путники» переглянулись в недоумении.

На обратном пути я чуть не столкнулся с Юриком.

Он, с квадратными глазами, мчался мне навстречу и, как собака, вновь обретшая хозяина, не скрываясь, визжа колесами от радости, развернулся и успокоенно пристроился мне в хвост. Бедняга, побегал-таки, поволновался… Отдохнешь скоро.

Я устало сел в кресло, положил «дипломат» на колени.

Сабир молча улыбался. За его спиной стояли Оганес с Асланом - усатые неразлучники, Один из солнечного Баку, другой из не менее солнечного Еревана. Их народы периодически воюют друг против друга, а эти всегда дружат, вместе «работают», вместе, видимо, сядут. Если до суда доживут.

Вообще же, не контора, а интернационал какой-то, стало быть. И ходят парами. Митрохин с Голубковым, Аслан с Оганесом. Серый с Ларисой. Сабир только в одиночестве, бедняга. Но улыбается.

– Ну, художник, - спросил Аслан, - нарисовал дело?

– Не совсем…

– Что такое?
– Улыбка настолько физически ощутимо поползла с лица Сабира, что на голове его зашевелилась тюбетейка,

– Да нет, - успокоил я его.
– Просто не успели всю сумму собрать, две трети вручили, а за остальное извиняются, Обещают завтра, оно к кстати - купюры у них нынче мелкие, еле «дипломат» застегнул. Вся сумма и не вошла бы.

Сабир опять улыбнулся:

– Не грубили тебе?
– Он радостно смотрел на ссадину на моей щеке.

– Нет, хорошие, добрые люди. Угостили кофе… Точнее, кофейником. Но потом мы поладили. Завтра в два ждут меня на шашлык. Из телятины.

– Ты не поедешь, - Сабир подозрительно ткнул в меня пальцем.
– Они тебя не полюбили. Пусть Юрик едет.

– Пусть Юрик, - равнодушно согласился я и передал Сабиру «дипломат».

– Считал?

– Пачками считая. Не каждую же купюру.

– Э!
– недовольно крякнул Сабир, - Ты не деловой человек. Сегодня никому нельзя верить, считай. А потом будем опять весело ужинать.

Вернувшись в гостиницу, я позвонил Ларисе.

– Пойдем, погуляем. Я тебе песенку новую спою. Про любовь.

– Не могу, у меня гость.

– Я его выкину, стало быть. В окно.

Гость действительно был. В распахнутых дверях номера застрял пьяный Рустам, упираясь расставленными руками в косяки, в глубине комнаты, у окна, стояла бледная Лариса.

– Подвинься, - сказал я дружелюбно.

– А зачем?
– Он с трудом повернул голову.

– Так надо.

– Кому?
– Пьяная логика его была безупречна.

– Мне.

– А ты кто такой?
– Это прозвучало уже угрозой.

– Ференц Лист.

Он так резко, с таким удивлением повернулся, что чуть не упал.

– А… Это ты? Не нравишься ты мне.

– Взаимно, - вежливо подчеркнул я.

Облизывая губы, покачиваясь, Рустам долго смотрел мне в глаза, пьяно обдумывая, как бы пожестче ударить, но что-то сдержало его. Он оттолкнулся от двери и пошел по коридору, строго по ковровой дорожке, обернулся:

– Ларка едет с нами на юг, А ты останешься здесь. Тебе дело есть. Сабир скажет. Все понял? Иди.