Не погаси огонь...

Понизовский Владимир Миронович

Прокопьич навязал два свежих березовых веника, распарил.

В низко рубленной баньке пахло смолой, березовым духом, горчило горло и щипало глаза дымом. Старик плескал из ковша на раскаленные камни. Они шипели. К потолку поднимался пар.

Поочередно хлестали друг друга вениками, растирали жесткой мочалкой, охали, кряхтели. Антон тер волосатую мускулистую спину Прокопьича и вдруг увидел на лопатке проступившие под седыми волосами вытатуированные, размером с вершок, синие буквы: «КАТ». Он вздрогнул: «Палач?»

– Давай ишшо! – выгибал спину старик.

«Прокопьич – палач?» Это было непостижимо! «Всех подбирает…» Те ржавые кандалы за поленницей. И любовь к лесу. И несдерживаемая скорбь о Жене. О завтрашнем его

уходе. «Как сын…» И соболишко в закутке за печью. Неужели могут совмещаться в человеке любовь ко всему сущему и эта ужасная профессия? Любовь – во искупление?.. Антон отбросил мочалку.

– Ты чо? – повернул к нему косматое мокрое лицо старик.

– Кем ты был, Прокопьич?

Старик не понял. Антон ткнул его пальцем в буквы на лопатке:

– Тут написано!

– А-а… – Лесник опустился на лежанку, провел ладонью по мокрой груди. – Она! – Поднял глаза. В сыром тумане баньки они засветились, как угли. – За нее…

– О чем ты? Я тебя о буквах спрашиваю.

– За нее, сынок… – Он поник. – Почитай, моложше тобе был… Любились мы с ей. А помешшик наш, я-т курской, Прохоровского уезду, он ее собе. Она: «Не, не замай!» А он ее изнасильничал, адали зверь. Она-т руки и наложила. Ну, я его подстерег… – Старик стиснул пальцы. – Меня в кандалы – и сюда, вечником. Ишшо, оннако, при батюшке Лександре Втором, до освобождения.

– Но почему же «кат»?

– И тут, – лесник поднял спутанные пряди, Антон увидел такие же буквы, впечатанные в кожу лба. – И тут, – Прокопьич выставил плечо. На нем тоже проступило: «КАТ». – Лонись как оно – клеймили, ровно лошадей аль быков. Раскалят докрасна и на лоб. Ежели бродяга, «Б» выжгут, ссыльный поселенец – «С» и «П», ну а «КАТ» – каторжный, значит.

Антону стало нестерпимо стыдно.

– Извини меня, Прокопьич… Какая она была? Красивая?

– Она! – Голос старика словно бы поднимал ее на недосягаемую высоту. – Она… Махонька. Как козочка.

– Прости меня, отец…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-го июля. Вторник

Идеальный жаркий день. В 10 час. отправился в байдарке с Кирой в сопровождении гички с Родионовым. Обошли Падио с некоторыми приключениями. Сунулись в проливчик, отделяющий его от Пай-сар, но он оказался непроходимым даже для байдарок. Их пришлось перенести па руках, попали в болото с жидкой грязью; все перепачкались здорово. Кира и я вышли в знакомое место и без 10 мин. час достигли яхты. А гичка должна была сделать большой круг и прибыла, только что мы окончили завтрак. Около 3 час. съехали на материк, сделали небольшую прогулку к месту второго пикника. Оттуда переехал напротив на Тухольм, где с превеликим наслаждением выкупался. Вернулся к чаю аккуратно. До обеда читал Аликс. Вечером игра в кости.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В первой половине июля начальник московского охранного отделения полковник Заварзин направил своего офицера, ротмистра Иванова за границу для сбора очередного «урожая».

С давних пор, еще со времени Зубатова, московское отделение находилось в привилегированном положении – оно имело, параллельно с департаментом полиции, своих собственных секретных сотрудников, освещавших революционные эмигрантские организации и сообщества, которые после поражения революции 1905 года обосновались в различных городах Европы. На этот раз ротмистр выехал на встречи с агентами в пограничном пункте Сувалки, а также в Лейпциге и Париже.

Неделю назад Заварзин получил от Иванова телеграмму, отправленную уже на обратном пути – из Варшавы. Ротмистр извещал, что в ближайшие дни в Москву должен прибыть некий «Алексей», немалая сошка в подготовке предполагающейся конференции Российской социал-демократической рабочей партии.

Офицер указал подробный путь следования «Алексея», адреса его явок, сообщил, что фотография наблюдаемого в «конторе» имеется, однако же следует учесть, что он может сбрить бороду и усы.

Едва посланец из Парижа оказался в пределах империи, его задержали. Дорогим презентом оказался обнаруженный при обыске листок с адресами более сорока явочных квартир заграничного партийного Центра в различных местах России. Полковник поначалу не поверил в удачу. Но первые же проверки подтвердили: адреса подлинные.

– Благодарю, – крепко пожал руку Заварзин своему подчиненному, когда тот, возвратившись из командировки, явился к нему с докладом. – Разыграно как по нотам.

Блестящие глаза и довольная улыбка ротмистра свидетельствовали, что провалом «Алексея» результаты его поездки не исчерпываются.

– Что еще раздобыли интересного?

– Имею честь представить, господин полковник, агентурные сведения, добытые секретным сотрудником Вяткиным. – Голос Иванова звучал деловито, но с долей пафоса. – Материалы касаются выступлений Ульянова-Ленина и настойчивых намерений заграничных верхов РСДРП осуществить общепартийную конференцию.

Ротмистр вынул из портфеля и положил на стол перед Заварзиным объемистую тетрадь с мелко исписанными страницами.

– Должен сказать, что секретный сотрудник Вяткин и на сей раз сработал превосходно.

Каждый офицер охранного отделения имел своих собственных агентов, с которыми встречался с глазу на глаз. Начальство знало этих осведомителей лишь по кличкам и почерку их донесений. Однако Вяткин (подлинная его фамилия – Брендинский Матвей Иванович) был завербован лично Заварзиным. Полковник и сам бы с удовольствием поддерживал связь с агентом, если бы не обилие иных служебных дел. Брендинский происходил из потомственных почетных граждан города Казани, был учителем. Четыре года назад за участие в противоправительственной деятельности его арестовали и выслали под гласный надзор полиции в Нарымский край. Он бежал, снова был арестован. Вот тогда-то Заварзин и провел с ним душеспасительную беседу, закончившуюся полюбовным соглашением: Матвей Иванович получает новый срок, отправляется на север, по дороге ему организуют побег – вплоть до границы. Оказавшись за кордоном, он проявляет активность, внедряется в РСДРП, поближе к верхам партии, однако вопросами идейной борьбы не занимается, а обслуживает «технику»: транспортировку нелегальной литературы и переправку революционеров в пределы империи. Жалование – 150 рублей в месяц.

От той единственной встречи с Брендинским у полковника сохранилось в памяти круглое лицо, хитроватые мигающие глазки, губы, приподнятые по углам в форме запятых, и тихий, елейный голос. После беседы с новым агентом Заварзин не очень обнадеживал себя успехом: такой тип может и струсить, и обмануть. Однако риск был невелик: Матвей Иванович ничем выдающимся в своей прежней преступной деятельности не отличался.

Тем приятней было убедиться полковнику, что намеченный план осуществился полностью – подопечный проявил редкостное рвение. За минувшие годы ему удалось войти в доверие политэмигрантов. Вяткин начал работать с главным транспортером эсдеков неким Пятницей и получил в свои руки адреса, по которым направлял в глубь России большевиков, возвращавшихся из-за границы на нелегальную работу, и пакеты с революционными изданиями. Однажды ему доверили даже объезд нескольких местных организаций для извещения о предстоящем совещании. Вяткин провалил Московский городской и окружной комитеты партии – все члены их были отправлены на каторгу. По его же наводкам были взяты подпольная типография и нелегальное паспортное бюро. Ныне местом пребывания Вяткина была пограничная станция Сувалки. Но полковник Заварзин полагал, что пора Матвею Ивановичу перебираться поближе к «верхам», в самую гущу партийной эмиграции.