Не плакать

Сальвер Лидия

И его нежелание владеть вотчиной, которой жаждут почти все в самых несбыточных своих мечтах, оскорбляет крестьян его деревни, не имеющих за душой ничего. Пусть он груб со своей мачехой и нелюдим по характеру, это еще куда ни шло, можно всего ожидать от ребенка, невесть откуда взявшегося, может быть, даже, не испанца; пусть у него огненные волосы, как у индейца из Дакоты, с этим тоже можно смириться, но что он отказывается управлять землями своего отца, по плодородию далеко превосходящими все окрест, это уж нет! нет! и нет! Тут крестьяне единодушны, Диего занесся. Горд не в меру.

Да кем он себя возомнил?

И в кого такой уродился?

В этом-то и вопрос.

Говорят,

он валяется в постели до девяти утра, полирует ногти и читает книги Карла Маркса.

Кого-кого?

Русского прорицателя, который собирается перевешать всех богатеев вроде его отца, если хочешь знать.

Нет бы делом заняться.

Ладно, нас это не касается.

Сколько бишь ему лет-то?

Да уж к двадцати.

Пора бы за ум взяться.

Что ни говорите, фрукт-то с гнильцой, а когда фрукт с

Сразу видно по его

Бедный отец!

Еще хлебнет он с ним горюшка!

А то!

Но Диего не готов простить свое несчастливое детство тем, кого он считает ненастоящими родителями, чье наследство для него подарок незаслуженный и недолжный, тяжкое бремя, вовлекающее его в историю, в которой он всегда чувствовал себя чужаком.

Он хочет стать кем-то, ser alguien^[28], но только своей волей и своими заслугами. От привилегий, которые дает ему его семья, он не чает, как избавиться. И хоть по обычаю и по закону ему, единственному законному наследнику, полагается взять в руки бразды правления отцовской собственностью, хоть его тетка донья Пура без конца твердит ему, непристойно, на его взгляд, раздуваясь от спеси, что он Бургос, а это каста, удел и избранность, каких не может пожаловать ни одна республика, а потому продолжить их традицию — его святой долг, он яростно отвергает саму мысль о наследстве. И дон Хайме, лелеявший мечту, что Диего станет продолжателем его рода, от этого очень несчастен.

Впрочем, в 1936 году в деревне несчастны почти все отцы, ибо их сыновья отринули святую Испанию. Они не желают больше терпеть запретов, которыми задушил их кюре дон Мигель, и пытаются сбросить это бремя, мочась на герани в его саду и со сдавленными смешками искажая во время мессы слова «Padre Nuestro»^[29]: Puto Nuestro que est'as en el cielo, Cornudo sea tu nombre, Venga a nosotros tu follyn, Danos nuestra puta cada d'ia, у d'ejanos caer en tentaci'on…^[30] Им обрыдли монашки с восковыми лицами, внушающие девушкам, которых они обучают, что сладострастный дьявол затаился у них между ног. Обрыдли полевые работы, на доходы с которых едва можно оплатить две copitas^[31], вернее, чтобы не погрешить против истины, шесть или семь, ладно, скажем, восемь-десять, в кафе, которое держит Бендисьон со своим толстяком мужем и куда они захаживают по воскресеньям перед вечерним супом. И эти сыновья, чьим желаниям нет места в отжившем мире отцов, проклинают их, отвергают их ценности, и насмешливые рты бросают им в лицо такое, что не укладывается у них в голове. История, милая моя, соткана из таких столкновений, самых жестоких из всех и самых злосчастных, и ни один отец в деревне от них не огорожден, ни отец Диего, ни отец Хосе, ибо высшее правосудие не подвинуется указам правосудия людского (говорит моя мать на столь же замысловатом, сколь и загадочном французском языке).

Отец Хосе огорчился еще сильнее, когда сосед Энрике доложил ему, что Хосе связался с так называемым профсоюзом, шайкой головорезов, которые объявили себя мятежниками и форсят,

разгуливая по деревне с красно-черными платками на шее! Какой позор!

Я ему мозги-то вправлю, этому сопляку. На своей шкуре почувствует, разоряется отец. В Лериму отправился трудолюбивый, почтительный, благоразумный сын, твердо стоящий обеими ногами на земле и не сворачивающий с прямого пути. А кто же вернулся? Шалый малый, un indocile medio loco con la cabeza llena de tonter'ias^[32].

Это в Лериме, кипятится отец, ему набили голову этими бреднями. Уж я из него выбью эту дурь, говорю тебе, ишь ты, mocoso^[33], а туда же. И правильно сделаешь, говорит сосед. Пока он не

Это в Лериме, твердит отец, его напичкали этой ересью: упразднить деньги, обобществить земли, поделить поровну хлеб, весь этот вздор. Его как опоили.

Это еще полбеды, говорит сосед, да ведь твой сын и его дружки говорят всем и каждому, что, мол, совершат в деревне революцию.

Олух царя небесного! — негодует отец. Ну погоди, задам я ему трепку!

В довершение сосед рассказывает ему, что кюре из Д., нашли недавно в оливковой роще с разбитой головой — лопатой кто-то поработал, а церковного сторожа из М. обнаружили с переломанными костями и засунутым в зад распятием. И чья это работа? Головорезов из CNT^[34]!

Какой позор! — сокрушается отец. Ну, я ему задам!

Ему так тошно от всего услышанного, что он идет прямиком в кафе, которое держит Бендисьон со своим толстяком мужем. Он сыграет партию в домино и выпьет рюмочку анисовки, или две, или три, а то и десять, как придется, ему чертовски надо взбодриться, а кафе Бендисьон в деревне — единственное для этого место, достойное так называться. После товарищества охотников.

Уже пробило десять вечера, когда отец возвращается домой, основательно нагрузившись.

Он тяжело поднимается по лестнице, доходит, пошатываясь, до стола и падает на стул, где обретает наконец устойчивость.

Этого знака ждут его жена и дети, чтобы, в свою очередь, сесть.

Мать приносит суп. Отцу наливает первому, Хосе второму, Монсе третьей, а себе последней, согласно незыблемому порядку.

От отца разит перегаром.

Он не дурак выпить.

И только когда он пьян, у него находятся слова.

В этот вечер его слова, хоть и вязкие, тягучие и будто бы бессвязные, до жути торжественны.

После того как начертан крест на хлебе кончиком ножа, он поднимается и объявляет, стараясь держаться прямо и ни на кого не глядя, что никому не позволит пятнать его честное имя неразумными идеями этой, как ее (тут он медлит, силясь извлечь из кладезей памяти опасное название), CNT. Всех касается, добавляет он, тотчас пожалев об этом обращении, не вяжущемся с трагическим контекстом сцены.

Потом, устремив тяжелый взгляд на супницу и сделав видимое усилие, чтобы собрать разбегающиеся мысли, он предупреждает, что никто на свете не посмеет отнять у него клочок земли, которым он владеет, чтобы отдать его бездельникам и дармоедам. И грохает кулаком по столу, Y aqu'i mando yo!^[35]

Мать делает трагическое лицо.

Монсе перестает дышать.

Хосе же, внезапно побледнев, с чуть дрожащим подбородком, медленно произносит слова, которых Монсе никогда не забудет: Я всегда относился к вам с должным уважением (Хосе и Монсе обращаются к родителям на «вы»), но сегодня попрошу вас иметь уважение ко мне. Впервые Хосе перечит отцу, впервые позволяет себе неповиновение. Господи Иисусе, шепчет мать, на лице ее написан ужас. А Монсе вдруг охватывает неудержимая радость, и она не знает, как ее скрыть.