(Не)пара

Ти Эллин

По глазам вижу, что она всё знает, возможно, прямо вообще всё о том, что было между нами. Чувствую себя как никогда дерьмово, и что говорить, тоже не знаю. Что люблю? А она поверит? Кажется, настроена скептически.

— Она дома? — спрашиваю в лоб, знаю, что меня понимают.

Копия Лизки, только с небольшими морщинками вокруг глаз кивает, а потом добавляет «спит». Блин, я согласен, что моя Лиза будет выглядеть так лет через двадцать. Хотя на самом деле мне вообще пофиг, как она будет выглядеть. Главное, чтобы просыпалась в моей

постели, а красивой она в любом случае будет.

— К ней можно? — шепчу. Лиза же спит. Как будто я отсюда ее разбудить могу.

— Зачем? — спрашивает будущая теща. Я понимаю, что мне тут не рады, но знаю, что обязательно нужно внутрь. К ней в комнату, а ещё в душу и сердце, желательно.

— Не могу без неё, — пожимаю плечами и говорю правду. Я реально не могу.

— Дошло, да? — улыбается и пропускает меня внутрь, но как только делаю шаг, останавливает. — Обидишь ещё раз, разговаривать с тобой будет уже её отец. Повезло, что сегодня его нет дома.

После короткого кивка отпускает меня, и я лечу к Лизке, резко открывая дверь в комнату.

Малышка сидит на кровати в позе лотоса, в коротенькой пижаме, обнимая игрушечного медведя и еле слышно всхлипывая.

Это я довел её, осознание больно бьёт по затылку. Но я заслужил. Я и больнее заслужил, намного больнее.

Коротышка не слышит меня, ревёт, уткнувшись носом в игрушку, и я тихо прохожу в комнату. В ушах грохочет стук сердца, кровь в жилах кипит от нервов, ноги держат с трудом.

Опускаюсь на корточки перед кроватью и кладу ладони на острые коленки, но Лиза не вздрагивает и не пугается, только плакать сильнее начинает. Значит, всё-таки слышала меня.

— Лиз, — зову тихо, поглаживая пальцами нежную кожу. Не знаю, что говорить и как вообще сделать из уродской ситуации романтичную. Никак. Извиняться надо, долго извиняться, пока не простит и в сердце пожить навсегда не пустит. — Лиз, прости меня.

Я не умею просить прощения, не знаю, что правильно говорить девчонкам, когда пытаешься склеить разбитое сердце. Мне всегда плевать было на слёзы и обвинения меня в том, что я мудак, я молча разворачивался и уходил прочь, забив на все.

А сейчас мне так больно на слёзы Лизы смотреть, что хочется на коленях перед ней ползать, пока не простит. Продолжаю гладить ножки, щекоча кожу пальцами, но Лиза дёргается и отползает ближе к стене, отстраняясь, но голову так и не поднимает. Вот и приехали.

— Уходи, — мычит в игрушку, окончательно сердце мне разбивая. Не знаю, как правильно, может, действительно лучше уйти и не травмировать больше эту коротышку красивую, но нифига это не лучше. Не уйду я.

Сажусь на кровать перед ней и тяну на себя игрушку, не без усилий отвоевывая медведя. Бросаю его на пол, а подбородок коротышки обхватываю пальцами, голову поднимая, чтобы в личико смотреть.

Глаза красные до ужаса, губы припухшие, щеки мокрые, а ресницы слипшиеся от слез. Она смотрит прямо на меня, убивая своей искренностью сейчас.

Красивая. Даже вся в слезах и с красным от слез носом красивая, так сильно, что зацеловать её бесконечно хочется.

А я смотрю на неё и слов подобрать не могу. Только руку от подбородка не убираю и бегаю глазами по лицу как одержимый какой-то, каждый сантиметр запомнить пытаясь.

— Зачем ты приехал, Тём? — спрашивает охрипшим голосом, а потом убирает мою руку и колени к груди притягивает, не хочет, чтобы я трогал. Больно. Но она хотя бы больше не плачет, только всхлипывает от прошедшей истерики.

— К тебе, — поднимаю руки к лицу и стираю пальцами слёзы. Она не хочет, чтобы я трогал, но не могу, пальцы сами тянутся, я их не контролирую. — Нечего там делать, когда ты здесь.

— Ты нашел, чем заняться, — шипит маленькая и кривится, а потом отворачивается, чтобы на меня не смотреть. — Уверена, тебя все ещё ждут там, так что езжай и не теряй времени здесь со мной. Тебя проводить?

— Если только путь к своему сердцу покажешь, коротышка, — усмехаюсь, когда Лиза хмурится и смешно смотрит на меня, как будто подвох ищет. А я что? Вот такой дурак, тугодум, нет другого. Вчера в любовь не верил, сейчас готов хоть каждую секунду признаваться в этих чувствах, только бы простила меня и за дверь не выставила.

— Это очень дерьмовые шутки, ты же понимаешь?

— Я не хочу больше шутить, Лиз, я за всеми шутками не заметил, как влюбился, кому это надо? Не понимал, что со мной в последние дни, а как понял, так сразу к тебе поехал. Ты со мной случилась, я слишком дохера времени потратил, чтобы понять, но теперь не уйду точно, мы и так многое потеряли.

— Это не ты говоришь, — качает головой, а губа опять дрожит, предвещая слёзы. — Не умеет Артём так красиво говорить.

— Да я сам в ахуе, веришь? Но сейчас хочется только так говорить, чтобы ты поверила, что кроме тебя мне нахер никто не нужен.

— И курица та, которая шею тебе облизывала?

Вижу, как ей неприятно, но поговорить обо всем нужно на берегу, чтобы отпустить боль и недопонимания и просто жить. Вместе, желательно.

— Она особенно, сто раз пожалел, что позволил всё это. Но, видимо, это нужно было для того, чтобы я понял, что от других меня тошнит, даже член на других не встаёт. Одна только коротышка красивая сидит под ребрами, а остальные больше не интересуют. Ни одна из них, вообще похер, смотреть даже не хочется.

Маленькая молчит и снова губы кусает, а меня так и тянет самому укусить, с трудом держусь. Опять руки на коленки кладу, не могу не трогать, хочется сильно погреть ее, дрожит вся.

— Что, прям не встал, да? — щурится, разрушив молчание.

— Прям совсем, — улыбаюсь. Вот она, коротышка моя. Острая на язычок, дерзкая.

— Так тебе и надо.

Хохочу и присаживаюсь рядом, совсем осмелев.

— Согласен, — и обнимаю малютку за плечи, крепко к себе прижав. — Ты не замерзла?