(Не)Падай
Шрифт:
В его глазах всегда была боль – «фоновая», неярко выраженная, зарытая где-то очень глубоко, но периодически дающая о себе знать.
Раньше мне приходилось быть свидетелем странного поведения Клода, вроде того, что иногда он предпочитал одиночество компании друзей, причём такие периоды у него наступали резко, непредсказуемо; иногда он выглядел слишком отстранённым и иногда – хоть мне, признаться, это всё же очень не нравилось – злоупотреблял травкой. Я искренне считала, что он просто уставал – ещё бы, такая плотность графика могла измотать физически и морально кого угодно, – но заметила кое-что интересное: то, с каким
– Вы, ребята, точно что-то знаете, – сказала им я, когда уже в третий раз заметила странное состояние Клода.
– Мы знаем не больше твоего, – заверил меня Генри.
Я упрямо покачала головой, будучи весьма обеспокоенной.
– Быть такого не может.
– Ладно, слушай, – выдохнул Майк. – Дам подсказку – аббревиатура из четырёх букв. А дальше понимай как хочешь.
Но я так и не поняла.
Конкретные проблемы начались на третьем году нашей дружбы. Тогда мы с Клодом уже свободно общались друг с другом и часто проводили время вместе в кругу других таких же близких друзей. Пару раз он даже брал меня на съёмки. Он считал меня своей очень хорошей подругой и был щедр на широкие жесты. Иногда мы торчали в моей маленькой студии, которую я снимала, чтобы заниматься там своим творчеством. Помещение выглядело пустым и серым, обставленным только диваном посередине и большим зеркалом, прикрученным к стене возле входной двери. Однако стоило мне завести туда все мои мольберты и картины, студия приобрела оттенки. Оттенки достаточно сумбурные за счёт творческого беспорядка, который я там невольно навела в процессе безудержных вдохновенческих порывов.
У Клода имелись ключи от моей студии. Однажды он воспользовался этим фактором и решил приятно меня удивить, прислав мне сообщение на телефон: «Н-стрит, 18:30. Сегодня». Учитывая, что я проспала половину дня после тяжёлой смены в ресторане, времени заглянуть в студию у меня не было, поэтому я отправилась по указанному Клодом адресу, предварительно позвонив ему и попытавшись вытащить из него хоть какое-нибудь объяснение.
– Ни за что, – не соглашался он, и я в этот момент представила его ухмылку. – Это тайна, познать которую получится лишь приехав по этому адресу.
– Вы сама загадочность, мистер Гарднер.
– И не говори. Жду тебя.
Я никогда не знала, что можно ожидать от Клода. Любая пришедшая в его голову безудержная мысль стремилась обрести физическую форму и преуспевала в этом. Именно поэтому Клода называли талантливым, креативным, молодым актёром.
Я приехала в пункт назначения и увидела столпотворение возле одной из маленьких уютных галерей города. Кто-то стоял и курил, кто-то находился на улице за компанию, а кто-то держал в руке бокал красного вина. Я протиснулась через большое количество людей и вошла в галерею.
Я обомлела.
На белых стенах, на расстоянии полутора метров друг от друга, висели мои картины. Их было двадцать – ровно столько удачных, сколько у меня их в принципе было за всю мою пока что непродолжительную «карьеру» художника. Там были и портреты, и натюрморты, и дриппинговые[1] полотна. Под картинами висели названия и авторство.
Я, конечно, воображала собственную выставку картин в очень смелых мечтах, но подумать не могла, что всем процессом суждено будет заняться не мне самой.
Ко мне подошёл Клод, улыбаясь во все свои
– Нора. – Он обнял меня, пребывающую в неком ступоре.
К нам сразу же подошли Генри и Майк.
– Вот наша звезда! – сказал Майк.
Генри подхватил:
– Ну как тебе, Нора?
Я не знала, что ответить. Чисто из вредности я могла бы отчитать их за непрошенное прикосновение к моим картинам, но вредничать не хотелось. Я ощущала только восторг и пока ещё не осознанную мной в полной мере радость.
– Я немного в шоке… Чья была затея?
– Наша, – хором ответили трое.
Я улыбнулась, и Клод взял меня за руку, потащив к небольшому фуршету, расположенному в другом зале.
– Как вам удалось собрать столько народа? – последовал логичный вопрос.
– Ну, я просто позвал своих знакомых, а они – своих знакомых… И, надо сказать, всё это довольно-таки серьёзные личности, занятые в области культуры и искусства.
На этих словах мне захотелось сгореть со стыда.
– Ты позвал людей искусства смотреть на мою мазню?..
– Ты снова скромничаешь, да? – почти угадал Клод, когда мы дошли до фуршета, возле которого стояло всего несколько человек. Меня это удивило, ведь, как правило, именно стол с закусками и напитками способен собрать вокруг себя больше людей, нежели чем картины какого-то непонятного, ещё неизвестного художника.
– И названия картин у меня ужасные, – добавила я.
Клод протянул:
– Бро-о-ось, Нора.
Я украдкой взглянула в соседний выставочный зал и заметила приличное количество людей, столпившихся возле одной из моих картин. Я назвала её «Эпикурейское наслаждение». Там был изображён полуголый юноша с гречески-кудрявыми светлыми волосами, держащий в руках чашу с вином. Юноша лежал на диване, а вокруг него в подобострастных позах застыли прекрасные девы, одна из которых смогла-таки дорваться до объекта своего вожделения и с лицом иконописного удовольствия касалась его плеча одними лишь подушечками пальцев.
Мы с Клодом, Майком и Генри какое-то время стояли у фуршета.
– Возможно, кто-то захочет приобрести себе одну из твоих картин, – заметил мне Генри. – И когда «молва» сделает своё дело, тебе больше не придётся работать в ресторане.
– В элитном ресторане, попрошу заметить, – поправила я.
– Не твоё это, – высказал Майк своё мнение, отправляя в рот канапе. – Быть официантом – неблагодарное дело.
Я хотела было возразить, но невольно посмотрела на Клода. Он молчал. Причём молчал уже несколько минут. Он смотрел за мою спину нечитаемым, пустым взглядом, а его губы сжались в тонкую напряжённую линию. Я проследила его взор и на мгновение обернулась, среди толпы так и не заприметив никого особенного.
– Клод, ты что? – Я коснулась его куртки.
Заторможенно он перевёл взгляд обратно на нас.
– Ребят, на этом я, наверное, пойду, – еле связал он слова в фразу заплетающимся языком.
– Ты не хочешь разделить со мной миг моего триумфа? – наигранно обиженно сказала я, будучи несерьёзной и не осознающей, что, возможно, случилось действительно что-то нехорошее.
– Ты… – пробормотал он потерянно. – Ты молодец, Нора. Мне пора.
Когда он развернулся и ушёл, оставив нас троих в недоумении, я увидела, как его рука потянулась во внутренний карман куртки, где у него всегда хранились самокрутки с марихуаной.