Не отпускай меня...
Шрифт:
Наконец он отстранился и убрал руки. Я опрометью выскочила из сарая и побежала домой. Хотелось немедленно смыть с себя его наглые прикосновения, его запах, которым я пропитана насквозь.
Глотая слезы, я терла себя губкой как ненормальная, стоя под горячим душем. И все равно, казалось, его следы так и горели на коже.
Вечером ко мне забурилась Ася, вся из себя несчастная и смиренная.
— Расскажешь отцу?
— Расскажу.
— Ну не надо. Пожалуйста! У нас ничего не было. Мы только разговаривали. Ну и поцеловались разок. И всё. Это же не преступление.
Я
— Если расскажешь, я сбегу из дома. И вы меня никогда не найдете.
Я опять ни слова в ответ.
— Ну, Зоя, ну пожалуйста, не говори отцу. Я же ничего такого не сделала…
Я ее даже не слушала. И слезы ее, и мольбы на меня больше не действовали.
Нет, про то, как их застукала в кустах, я рассказывать не собираюсь. И даже про сарай не скажу. Не из-за ее рыданий и, уж точно, не из-за угроз этого подонка, а просто папу пожалела. Для него такая новость будет ударом. Я решила, что скажу мягко, обтекаемо, без конкретики.
Пусть поговорит с Аськой и заодно с Иваном Федоровичем, чтобы тот приструнил своих бойцов. Потому что сама я уже устала ее опекать. И не хочу больше. Очень сильно не хочу. В памяти тотчас всплыли слова: "Ты шпионишь за нами?". Почему-то от них мне становилось нехорошо, даже как будто стыдно, так что опять горело лицо, хотя я не шпионила, а вообще случайно их застала.
— Ну, Зоя...
14
С того дня, как подонок зажал меня в сарае, прошло несколько дней, а я все не могла успокоиться. Почти не выходила из дома. Окна свои не только не открывала, но даже не раздвигала шторы — лишь бы не видеть и не слышать этого мерзавца и его дружков. Иногда мне даже снилась та сцена в сарае, причем так отчетливо, что я снова как вживую ощущала его горячую кожу, стальные мускулы, этот проклятый запах и даже его руку на своей груди. И просыпалась с колотящимся сердцем.
Ненавижу его! Мерзавец, подонок, неотёсанный чурбан!
Скорее бы конец августа — я уеду и всё забуду.
Но до моего отъезда оставалось больше месяца...
Аську подводить под монастырь я не стала. Папе сказала только то, что некоторые солдаты Ивана Федоровича ведут себя с ней слишком фривольно, не называя имен. Сосед в тот же день выстроил их в ряд и страшно наорал, сама слышала.
Этот, конечно, принял всё на свой счет. Понял, в чей огород камушек. А вот пусть теперь попридержит свое достоинство в узде. Потом, правда, смотрел на меня так, будто пытался взглядом сжечь. Но хотя бы ничего не сказал, и на том спасибо. Хотя, скорее всего, промолчал, потому что я в тот момент была не одна.
Ко мне как раз приходил Егор Плетнев, звал на день рождения. Я в дом его заводить не стала, разговаривала с ним во дворе. Точнее — отказывалась, а он уговаривал. А этот проходил как раз мимо со строительной тележкой и посмотрел так, что не только мне, но даже Плетневу стало не по себе.
Егор сразу перестал меня уламывать и ушел. Я тоже поспешила в дом от греха подальше. Мне и одного его убийственного взгляда хватило, чтобы занервничать.
В
Папа не мог нас отвезти — он был в тот день в суде. Ждали мы его только к вечеру. Если не к ночи. После суда папа частенько задерживался допоздна и приезжал навеселе.
Мы с Алисой сидели на террасе, ели малину из чашки и играли в песни.
— Шесть семь в мою пользу! — радостно провозгласила счет Алиса. — Теперь твоя очередь загадывать слово.
Я обвела взглядом залитый солнцем двор, террасу, в общем, всё, что попало в поле зрения. Посмотрела на сестру, которая в ожидании крутила пуговку на блузке.
— Пуговица, — загадала я.
Алиса тотчас озадаченно наморщила лоб.
— Что-то не могу вспомнить ни одной песни с пуговицей...
Минуты две она сосредоточенно перебирала в уме песни, неслышно нашептывая их себе под нос. Потом просияла.
— Знаю! Слушай! У солдата выходной, пуговицы в ряд… — напела она мелодично.
— Молодец, — улыбнулась я и тут же вспомнила: — Интересно, как там Ася.
Мы ее где-то час назад звали посидеть с нами. Она пожаловалась на головную боль и сказала, что полежит у себя в комнате.
— Ой да! Я совсем забыла про нее. А пойдем проведаем? — предложила Алиса. — Вдруг ей стало хуже...
— Ну пойдем.
— Погоди, я ей в блюдце малины отложу.
Алиса торопливо наполнила блюдце ягодами.
— Всё, пошли.
Мы поднялись к ней в комнату. Но там ее не оказалось. Поискали дома и на участке, даже в гараж спустились — нигде ее не было. Как сквозь землю провалилась.
Затем снова вернулись в ее комнату и вышли на балкон.
Рядом с недостроенной баней Ивана Федоровича толклись солдаты. Один из них вознамерился зайти внутрь, но другие парни его остановили.
— Да дай пройти, у меня там сигареты.
— Ну подожди. На вот, мою добей, — протянул ему окурок.
— Да че там такое-то?
— Да там Лёха с этой своей…
Парень несколько раз развратно качнул бедрами взад-вперед и кивнул в нашу сторону. Но, увидев нас на балконе, тотчас прекратил свои похабные движения и вообще как-то бочком-бочком стал отходить за спины товарищей, пока не скрылся из виду.
— А-а, — понимающе протянул тот, кто просил курить. — Так бы и сказали. И давно они там?
— Да, по ходу, Леха уже на второй круг пошел, — ответили ему.
И все снова захохотали.
Алиса посмотрела на меня с благоговейным ужасом.
— Зоя, ты слышала? Это же то, о чем я подумала?
Я обречённо кивнула. Господи, какая же Аська дура! Какой стыд! Какой жуткий позор!
Мы спустились вниз, вышли на террасу. И тут услышали, что у ворот остановилась машина. Это вернулся папа.
— Он же говорил, что сегодня допоздна будет? — спросила Алиса.
Я пожала плечами.