Не ее дочь
Шрифт:
За школой и домами поднимается стена цветущих деревьев. Дети так легко могут там затеряться – вот только что они играли на заднем дворе, а в следующую минуту их уже поглотил лес.
Я объезжаю квартал на велосипеде, очередной ряд домов по другую сторону леса, деревья делят квартал посередине. Это значит, что лес небольшой, стоит его пересечь, как попадешь на чей-то задний двор. Особо не спрятаться, а детей легко найти.
Наматывая бессмысленные круги, я в тысячный раз смотрю на часы. Дом Эммы – двенадцатый слева от школы. Я понимаю, как туда добраться, могу проехать через лес, но все
В десять я еду обратно в гостиницу. Принимаю душ, проверяю сообщения, ем, пережидаю, а потом загружаю велосипед в машину и еду к школе. Паркуюсь в нескольких кварталах от нее, на полпути между гостиницей и школой, ставлю «Тахо» среди похожих автомобилей на улице. Мои вещи остались в гостинице (вопиющий недосмотр), но времени возвращаться уже нет. Я запираю машину и иду к лесу. На углу я нахожу единственную тропу в него. Лесок начинается у школы и заканчивается примерно в полумиле от нее. Над головой сгущаются и меняют форму тучи, окончательно закрывая солнце.
Я не любительница леса. Может, из-за страшных сказок, которые слышала в детстве: о том, что случается с хорошими девочками и мальчиками на темных глухих тропках. Мне нравятся домики в лесу, походы, костры, поджаренный бекон и кофе в горячих жестяных кружках, но в бесконечных деревьях, которые скрадывают звуки, хранят секреты и служат домом для странных существ, мне всегда чудилось нечто зловещее.
Я поправляю шарф, вдруг решив, что он может зацепиться за ветку и порваться. Плотнее обматываю его вокруг шеи и засовываю концы под черную толстовку. Мне не хочется идти в лес, но других вариантов нет.
В конце квартала я останавливаюсь и вглядываюсь в лесок. И тут задумываюсь, в чем разница между лесом и рощей. Полоска деревьев слишком короткая и недостаточно густая, чтобы называться лесом. Я встряхиваю головой, чтобы не отвлекаться, и изучаю стены школы слева от меня и дома справа. Их разделяет лесок, так что вместо больших задних дворов здесь густая полоса хвойных деревьев, устремленных в небо.
Я шагаю на траву, не сводя взгляда с прохожих. Потом направляюсь к прогалине в рощице, аккуратно нащупывая проход. В лесу темно, прохладно и сыро. Я щурюсь, пока зрение не приспосабливается к полутьме, и иду вперед, под ногами хрустят ветки, словно крохотные косточки. Беру левее, ближе к школе. Оттуда уже доносятся детские голоса, ребята как раз играют во дворе после обеда. Я раздвигаю ветки перед собой и оказываюсь у кромки леса. Отсюда я вижу только забор, но не детей, которые бегают, кричат, карабкаются по другую его сторону, как маленькие обезьянки.
Я дрожу от внезапно нахлынувшего отвращения. Надеюсь, никто и никогда не стоял на том же месте, имея недобрые намерения. Я пячусь, тяжело дыша, и начинаю презирать саму себя. Какого хрена я вытворяю?
Сажусь на землю, и влага тут же проникает сквозь джинсы. Я роняю голову на колени и дышу, пытаясь собраться с мыслями.
Нужно встать, вернуться обратно через рощу, сесть в машину, выселиться из отеля и вернуться домой.
Я встаю и отряхиваю джинсы, оглядываюсь, пытаясь понять, насколько они промокли, и тут слышу голос учительницы. Я напрягаю слух, внутри все переворачивается. Я подбираюсь ближе к опушке.
– Эмма!
При звуках ее имени мое сердце подпрыгивает. Я прижимаю руку к груди, словно могу успокоить хаотичное сердцебиение, и слушаю.
– Пришла твоя няня!
Я расслабляюсь. Няня! У нее есть няня! Иду обратно, держась в укрытии. Не удаляясь от рощицы, я могу добраться до домов слева.
Я отхожу достаточно далеко, чтобы никто из сада, не отгороженного забором, не увидел безумную женщину, пробирающуюся по лесу. Что я там увижу? Если у нее есть няня, возможно, жизнь Эммы не так уж плоха. Днем она в школе, а после с няней. Может, ужин и отход ко сну не настолько ужасны. А может, я вообще все не так поняла.
Но мне просто хочется последний раз на нее взглянуть. Увидеть, как она безмятежно и радостно играет. Хочется посмотреть на ее няню, удостовериться, что кто-то ее поддерживает. А потом взглянуть, как возвращается домой ее мать, и увидеть перемены в ее поведении: хотя бы одно объятье, руку на плече – что угодно, лишь бы убедиться, что девочка растет в благополучии. Я отсчитываю дома, разноцветные и разномастные. Четыре, пять, шесть…
Не знаю, увижу ли я ее, будет ли Эмма играть во дворе или ей уже не разрешат выйти из дома. Может, она что-нибудь перекусит? Или пойдет отдыхать? Или просто будет сидеть перед телевизором, пока не вернутся родители?
И внезапно я перехожу на бег, пытаясь не налететь на корни или ветки. Мне хочется добраться туда раньше них. Нога скользит и подворачивается, причем серьезно. Я замедляю бег, в лодыжке стреляет боль, но я все же двигаюсь дальше, стараясь успокоиться. Смотрю на часы – прошло всего несколько минут. Осталось три дома.
Я глубоко вдыхаю и рысью пролетаю последние дома, не обращая внимания на ноющую боль в ахиллесовом сухожилии.
«Почти на месте, – говорю я себе. – Почти».
Двор страшно запущен. Клочки травы по щиколотку. Задний двор многое говорит о жизни хозяев. Палисадник легче поддерживать в приличном виде. Его видят все и осудят, если он не будет вылизан. Но задний двор – все равно что дом внутри, о нем всегда вспоминают в последнюю очередь, это вместилище всех тягот дня.
Двор маленький, в форме тянущегося к леску прямоугольника. Забора нет, что удивительно, с двумя-то малышами. До рощи всего футов двадцать, и все хорошо видно. На земле валяются старые пластмассовые игрушки, словно кто-то рассыпал на траве кучу ненужных запчастей. Тут есть трехколесный велосипед с большим колесом (неужели такие еще производят?), пластмассовый детский столик со стульями, заляпанный грязью красно-желтый игрушечный домик, промокший плюшевый мишка и газонокосилка. На террасе пыльно и пусто, не считая пары резиновых сапог. Больше во дворе ничего нет – только гравийная дорожка, сарай и несколько потрепанных игрушек.