Не дрогнет рука
Шрифт:
«Интересно, что скажет полковник, когда я расскажу ему о предложении Ирины? — думал я, торопясь в управление. — Теперь он не должен отстранять меня от дела Короля». Я уже успел переговорить с ним по телефону — просил принять меня. Он сказал: «Приходи через полчаса, я пока вызову майора».
Когда я вошел к полковнику, Девятов уже сидел у него.
— Что скажете нового о вашем Короле? — спросил иронически полковник.
— Он сейчас в Каменске.
— Для нас с майором это не новость. Вы что, видели его?
— Не видел, но он встречается с Ириной Роевой и угрожает ей.
— Сомнительно, —
— Возможно, что она предпочитает иметь дело не с вами, а с Карачаровым, — прищурился полковник. — В таких случаях симпатии тоже играют роль.
— Как раз тут-то, как мне кажется, налицо самая решительная антипатия, — возразил Девятов. — Роева при первой же нашей встрече мне заявила, что ненавидит капитана Карачарова и считает его виновником смерти ее родных. Из-за этого мы, как вы помните, и решили отстранить Карачарова от участия в деле.
— Эх, майор, не знаете вы женского сердца, — ответил полковник. — Если они говорят, что ненавидят, то часто это еще далеко не так на самом деле. — При этом полковник перевел на меня свой вопрошающий взгляд.
— Между, нами были недоразумения, — пояснил я, — Ирина Аркадьевна разобралась теперь в том, что произошло, и видит, что виновником ее несчастий является Арканов. — И я вкратце изложил наш разговор с Ириной в кабинете парторга института.
— Вот видите, майор, — обратился к Девятову полковник, — я как в воду глядел: без Карачарова нам не обойтись, тем более, что он, кажется, лично заинтересован в успехе этого дела.
— Я не возражаю против его участия, — пожал плечами Девятов, — но полагаю, что мы все не менее его заинтересованы.
— Все-таки некоторая разница есть. В этой шахматной партии вы заинтересованы судьбой короля, а Карачаров — также и судьбой дамы, — неудачно скаламбурил полковник, хитро взглянув на меня. Однако тотчас же, приняв, свой обычный бесстрастный вид, он принялся за разбор предстоящей операции.
Насколько я понял, оба они не теряли до этого времени, уже нашли в Каменске людей, знавших по лагерям Короля — Литвинова, и установили, что его приметы полностью сходятся с приметами Арканова. Найти Арканова, как я и предполагал, не представляло бы особенных затруднений, но арестовывать его пока не собирались. У нас не было для этого достаточных улик, изобличающих Арканова в преступлении, а затем Девятов рассчитывал, наблюдая за Королем, выявить других, связанных с ними членов шайки.
Полковник поручил мне поддерживать связь с Ириной, но все свои действия согласовывать с майором, за которым оставалось руководство операцией, наблюдение за Аркановым и охрана Ирины.
— Но как мне совместить ваше поручение с работой? — спросил я. — Мой начальник едва ли позволит мне постоянно отлучаться.
— Я скажу ему, — успокоил меня полковник, понимая, что я неспроста задал такой вопрос. — Говорят, что он действительно смотрит на тебя, как на штрафного, и дает только всякую пустяковую работенку.
И вот я почувствовал, что вновь живу полной жизнью. Полоса неудач миновала,
В эти дни я, по выражению Татьяны Леонтьевны, вовсе отбился от дома, иногда даже ночевал у себя в канцелярии, неподалеку от телефона, в ожидании звонка Ирины. Ведь она могла позвонить в любой момент. Из-за этих дежурств мне пришлось даже отказаться от удовольствия сходить с Галей в цирк. Если у меня появлялась возможность отлучиться от телефона, я подходил к концу учебного дня к воротам торговой школы и провожал Галю до дому. Чаще всего она теперь была задумчива и рассеянна, жаловалась на плохое настроение.
Одно время мне начало казаться, что, вопреки уверениям, будто я ей вовсе безразличен, это все не так, но она постаралась рассеять мое заблуждение.
— Ты, может быть, думаешь, что я встречаюсь с тобой ради того, чтобы видеть тебя? — сказала она как-то. — Вовсе нет! Просто мне приятно с кем-то поговорить о Борске.
Но Борск занимал очень небольшое место в наших беседах. О чем мы только с ней ни говорили: о книгах, пьесах, кинокартинах, ее учении, товарищах, планах будущей жизни, но невидимой канвой, на которой, как узоры, развертывались эти темы, являлась основная, больше всего занимавшая нас обоих тема о человеческих взаимоотношениях, то есть о дружбе, ненависти, любви, ревности, зависти.
Неизменно Галя высказывала самые мрачные взгляды на жизнь и людей, так что мне приходилось изо всех сил защищать род человеческий от ее нападок. Например, она заявляла, что если хорошенько разобраться, то никакой любви, в сущности говоря, и нет совсем.
— Все это мимолетные увлечения или привычка, — говорила она таким убежденным тоном что мне становилось не по себе. — Вот, например, пока ты был в Борске, у меня на глазах, я по тебе с ума сходила, а как уехал, то все увлечение как рукой сняло, и следов от него не осталось. Теперь я даже понять не могу, что это за дурман такой на меня тогда нашел?
— Но ведь сейчас я опять у тебя на глазах? — невесело шутил я.
— Сейчас другое дело, — наставительным тоном отвечала она. — Такие ошибки дважды не повторяются.
Я и верил и не верил словам Гали. Мне казалось, что Галя нарочно дразнит меня, но тревога, проникшая в сердце, все прочнее укреплялась там и порой очень больно жалила меня своим ядовитым язычком, нашептывая: «Мимо какой любви ты прошел! Каким бесценным сокровищем пренебрег!».
«Вот протяну таким образом до весны, — пугал я себя, — окончит Галя свои курсы и уедет из Каменска, а я останусь со своей гордостью один на один. Нужно решаться…»
Но тут как раз и захлестнули меня вплотную мои служебные дела. И вместо того, чтобы окончательно объясниться с Галей в воскресенье после театра, куда я обещался прийти хоть к последнему действию, мне не удалось вовсе туда явиться, так как пришлось опять так же тайно повидаться с Ириной.
Слушая, как Ирина описывает свою новую встречу с Аркановым, я подумал: «Что, если бы Галя, которая сейчас по моей вине принуждена идти одна из театра, увидела бы меня, сидящего наедине с Ириной в чьем-то уютном кабинете?».