Не девушка, а крем-брюле
Шрифт:
– Тогда зачем ты идешь в училище? – удивилась Ладова. – Поступала бы сразу в мед. После одиннадцатого.
– Ага! – ухмыльнулась Низамова. – Кто это меня туда возьмет? С моими-то тройбанами! А тут уже и договоренность есть. Потихоньку, полегоньку – и все срастется. Будет у нас семейная стоматология. Приходи – приглашаю.
– Приду, – пообещала Ладова и поднялась.
– Кстати, – вдруг встрепенулась Гулька и, подскочив к подруге, по-хозяйски перекинула свисающую прядь белых Василисиных волос за спину: – Ты почему мои серьги
– Нравятся! – Ладова вернула прядь на место, закрыв ухо. Небольшие круглые серьги, вологодская финифть: на белой эмали голубая незабудка, как нельзя лучше подходили к зимнему облику Василисы. – Только у меня уши не проколоты.
– Как?! – ахнуло татарское дитя, чьи смуглые ушки были украшены золотыми полумесяцами чуть ли не с рождения. – Совсем?! Васька! Ты что? Ненормальная? Тебе сколько лет, Ладова?!
– Шестнадцать.
– Я знаю, что шестнадцать! Крепостных девок, нам по истории рассказывали, уже в тринадцать-четырнадцать лет замуж выдавали. В четырнадцать-пятнадцать они рожали. А у тебя даже уши не проколоты!
Тот факт, что Василиса дожила до шестнадцати с абсолютно девственными ушами, потряс Гульку до глубины души. Низамова даже хотела выступить с обвинением в адрес ладовской матери, тети Гали, но вовремя заткнулась и скомандовала:
– Пойдем! Будем уши прокалывать!
– Я как-то, знаешь, не собиралась, – робко воспротивилась Ладова, но на всякий случай двинулась вслед за подругой.
– Я тоже не собиралась, – успокоила ее Гулька. – А что делать?
– Так, может, в другой раз? – предложила Василиса, плохо представлявшая, каковы дальнейшие планы ее безбашенной подруги, которой ничего не стоило сожрать червяка, провести кровавый ритуал братания, выжечь тавро на лодыжке, если это требовалось для дела.
– В другой раз мне будет некогда, – не оборачиваясь проворчала Гульназ. – Или сейчас, или никогда. Выбирай! – Она резко встала и повернулась к Ладовой лицом.
Сказать «никогда» было еще страшнее, чем согласиться на кровавую экзекуцию.
– Ну! – угрожающе потребовала ответа Гулька. – Сейчас или никогда?
– Сейчас, – выдавила Василиса, и в голосе ее не прозвучало и нотки радости.
– Я так и думала! – Низамовское лицо обрело торжествующее выражение. – Пять минут – и ты красавица.
В это Василисе с трудом верилось. И она, представив себя в образе папуаски с оттянутыми до плеч мочками ушей, простонала:
– Гуль, а это больно?
– Уши прокалывать? – уточнила Низамова и прибавила шаг, подозревая, что если так и идти вразвалочку, то у Василисы появиться шанс сбежать. – Не… не больно. Только хрустит, когда иголку протаскиваешь.
Эта деталь было явно избыточна. Ладова остановилась и в полуметре от низамовского дома решительно заявила:
– Я не буду!
– Будешь, – заверила ее Гулька и, забежав той за спину, подтолкнула Василису к подъезду: – Второй этаж!
Безвольная Ладова шагнула в полумрак
– Гуль… – оборачивалась она к Низамовой на каждой второй по счету ступени. – Может, не надо?!
– Надо, – маленький бульдозер напирал сзади.
– Но откуда ты знаешь? – Василиса чуть не плакала.
– От верблюда, – буркнула Гульназ и два раза нажала на кнопку звонка, рассыпавшегося канарейкой. За дверью послышалось громкое шарканье и дребезжащее: «Кто-о-о-о?»
Гулька ответила по-татарски. Дверь отворилась, и из-за нее показалась сухонькая улыбчивая старушонка в белом платке на роспуск.
– Айда, кызым [4] , – пригласила она Ладову и на своем языке что-то спросила у внучки.
– По-русски говори, – сделала ей замечание Низамова и тут же чмокнула абику в сморщенную щеку.
4
Дочка (тат.).
– Айда есть! Будешь? – тут же исправилась Гулькина бабушка и на кривых ногах поспешила на кухню.
– Не, – отказалась Низамова и, чтобы не расстраивать абику, прокричала той вслед: – Потом.
– Зачем потом? – удивилась женщина и приветливо помахала девочкам рукой.
– Потом! – притопнула ножкой Гулька и, усадив Ладову на диван, пошла вести с абикой переговоры.
До Василисы из кухни доносилась татарская речь, кое-что она даже понимала, но особо не вслушивалась, потому прекрасно знала, как бы абика не отказывалась помочь, Гулька все равно своего добьется. Так и вышло.
Низамовская бабушка вынесла из своей комнаты коричневый пузырек со спиртом, опустила туда иглу с пропущенной сквозь ушко шелковой ниткой, прочитала намаз и позвала Ладову:
– Айда, свет садись.
У Василисы подкосились ноги.
– Айда-айда, – улыбнулась беззубым ртом абика и постучала сухой ладонью по стулу, приглашая Ладову присесть.
– Опять зубы не надела, – проворчала Низамова и уставилась на Василису, как удав на кролика. Отступать было некуда: позади – запертая на железный засов дверь, впереди – обретенная в муках красота. – Иди, что ли, – заволновалась Гулька, как будто это ей предстояло пройти через горнило испытаний.
Ладова глубоко вздохнула и, мысленно попрощавшись с ни о чем не подозревающими родителями, выдвинулась на передовую.
– Хава Зайтдиновна, – взмолилась Василиса. – Это больно?
– Не, – прошамкала абика и нацепила на нос очки. – Аллах поможет, – пообещала она православной Ладовой и, достав иголку, точным движением проткнула ее ухо.
Василиса негромко ойкнула и вытаращила глаза: в ушах стоял тот самый хруст, о котором ее предупреждала Низамова. Бабка завязала узелок, обрезала нитку и снова засунула иголку в пузырек со спиртом.