Найдется добрая душа
Шрифт:
— Спасибо, — сказал я тихо.
— Да брось, чего там, — отмахнулся Левка и совсем расщедрился. Достал из холщового мешочка кусок сала, отрезал финкой, дал мне.
— Чаю нет у нас? — спросил он шофера. — Слетай на кухню.
Шофер вышел, и я заговорил о скобах. Левка задумался, помолчал и ответил, что скоб уже не осталось.
— Но ты же обещал?..
— Понимаешь, Витя, так получилось. Все на КП батальона пришлось израсходовать — на самый крупный объект…
— А у меня дзот «поедет»!.. — сказали. — Позарез надо!
Левка
— Ладно. Не гоношись. Что-нибудь завтра придумаем. Лопай! Сало — не скобы. Отрезай. — Он протянул мне финку с наборной переливистой ручкой.
На минуту я забыл о скобах — так притягательны, так вкусны были лоснящиеся белые ломтики на коричневой кожице. Шофер принес котелок крепкого чая. И я совсем осоловел, когда Левка достал откуда-то из-под топчана стеклянную банку с прозрачно-янтарным медом.
Уходил я сытый, довольный, уверенный в Левкиной дружбе.
И это тоже было вчера.
А сейчас я привел взвод на бугор, где, не закрытый накатником и не засыпанный землей, ждал нас дзот. Вокруг лежала осенняя холмистая степь. Сопки в тени были густо-синими, а освещенные их бока — блекло-бурыми, цвета заношенной шинели. Метрах в трехстах впереди за колючей проволокой стыла ничейная полоса. Дальше начиналась вражеская земля, и я чувствовал, будто оттуда кто-то подглядывает за мной.
Солдаты составили винтовки в козлы, у окопчика закрепили на сошниках ручной пулемет, наведя его на японскую сторону. Потом разобрали носилки и принялись за дело. Подсыпали щебень в отсеки, укладывали первый ряд наката — шесть огромных бревен, отрывали траншейку возле входа, прибивали дощечки к земляным ступеням, чтобы не крошились. Так прошли час и другой, пока все не устали и я не объявил перерыв.
Больше всех измотался Грунюшкин. Он смотрел в одну точку и тяжело дышал, выскребывая из карманов крошки самосада. Взмок, съежился мышонком маленький Печников. Даже Тимофей Узких и Камиль Нигматуллин выбились из сил, ворочая бревна. Пожалуй, только Жигалин выглядел бодрее всех, на крепком курносом лице, почти незаметно признаков утомления.
Я лег на спину, раскинув руки, стал смотреть в беспросветно-хмурое небо, грозившееся дождем.
— Товарищ младший лейтенант, — позвал Тимофей Узких, — вставайте, прораб идет.
Я приподнялся, увидел: из-за тарбаганьего холмика уверенно вышагивал Левка, в теплой офицерской шинели, в хромовых сапожках, с планшеткой на тонком ремешке. Не только прорабским положением, даже формой отличался он от остальных взводных: нам выдали солдатские шинели и кирзовые сапоги.
— К нам, падла, чапает, — сказал Бондиков.
— Это что, Бондиков, за выражения такие? Последний раз предупреждаю: блатные ваши словечки забудьте. Тут вам армия, а не… — Я хотел сказать «тюрьма», но почему-то не решился и сказал: — Тут вам армия, а не что-то еще. Ясно?
Он, конечно, понял, что я имел в
— Спрашиваю, вам ясно?
— Ну!..
— Не нукайте! Отвечайте, как положено.
Он ответил. Налетел порыв холодного ветра, погнал по степи прыгучие шары перекати-поля. Я обернулся к солдатам, увидел: Грунюшкин поднял воротник, отогнул отвороты пилотки, натянул их на уши. Вид у него стал совсем несчастный. Я хотел уже взгреть его, но такое сострадание вдруг охватило меня, что не сказал ничего. Пусть человек погреется. И сразу об этом пожалел.
— Военная форма, между протчим, должна быть единой. Тут вам армия, а не что-то еще, — изрек Бондиков, тоже поднял воротник и отогнул отвороты пилотки.
«Утеплились» и Печников с Капустиным. Мне бы приказать им: приведите себя в порядок! Но момент был упущен. Подумают: одним можно, другим нет. Значит, не ко всем справедлив командир. Ладно, впредь нарушать форму никому не позволю.
Левка взобрался к нам на пригорок. Был он мне до плеча и, как многие люди маленького роста, задирал голову, стремясь стать повыше. Одутловатое лицо его выглядело озабоченным, подбритые брови нахмурены.
— Ну, что у тебя, показывай.
Мы спустились в траншейку, прошли в отсек, где Антюхов и Капустин уже навешивали тяжеленную дверь.
В дзоте Левка, прежде всего, осмотрел амбразуру. Понятно: любое начальство заинтересуется — а что из нее видно пулеметчику? С этим было в порядке — сектор обстрела отличнейший. Потом Левка поглядел на перекошенные бревна.
— Это, что ли? — спросил он спокойно. — А ты паникер, Витя. Дзот, если хочешь, сто лет простоит и еще три недели.
— Думаешь? А Корзун сказал…
Левка неожиданно взорвался:
— Корзун! Кто такой Корзун? Сапер твой Корзун? Инженер полковой? Клистирная трубка этот Корзун. А тоже генерала из себя корчит.
— Брось. Он же на фронте был..
— Был… Много ты знаешь. Постоял от фронта в десяти километрах со своим госпиталем.
Левка говорил об этом так уверенно, будто сам, вместе с нашим фельдшером, служил в том госпитале.
— Сделаешь, значит, так: здесь пришьешь гвоздями и закрепишь доской. Даже двумя. И никаких скоб не надо. Понял?
— Не очень… А вдруг поедет?
— Эх, Витя, милок! Да я в Москве на Сельскохозяйственной выставке, знаешь, на каких объектах практиковался! Арматура сложнейшей конфигурации! А тут? Плотницкая работа. В общем, так: закрывайте, засыпайте, маскируйте. Давай, Витя, давай, милок!..
И хотя меня что-то продолжало тревожить, я не стал ему возражать. Черт его знает — говорит убежденно, напористо и по-дружески.
— К обеду еще зайду. А вечером, Витя, доложим: «Укрепрайон в полосе сто семьдесят седьмого минометного полка построен». И будет зверский порядочек. В общем, бывай! Некогда мне, Витя, с тобой. Меня на КП батальона начальник штаба в тринадцать ноль-ноль ждет. Принимать объекты будем.