Навруз
Шрифт:
Путь нам предстоял далекий — на другой край Джизака. По пути следовало заглянуть к родственникам, близким и дальним, выслушать их поздравления и получить подарки. Жениха обычно осыпали сладостями, которые к нему в рог не попадали, их растаскивала веселая детвора. Но сама церемония была радостной и превращала дорогу к невесте в праздничное шествие. На этот раз пришлось нарушить обычай: не то что сладостей, хлеба ни у кого не было. Горькую улыбку могли лишь подарить жениху близкие. А на что мне горечь? У меня самого ее предостаточно. Минуя дома родственников, мы направились
Сапоги наши месили глину, месили старательно, словно мы собирались потом лепить из нее кирпичи. Занятие это не из веселых, поэтому рассказывать о нем не стоит, да и времени займёт немало. Вместо того, чтобы описывать войну наших сапог с неподатливой глиной и смущать читателя повторением неласковых слов, которые произносились нами при встрече с коварными лужами, я лучше познакомлю его с моей невестой Мастон.
Мастон приходилась мне двоюродной сестрой и была младшей в семье, последней, как говорится, в роду. Отец умер прошлой зимой, мать — осенью. Все заботы о доме и домочадцах легли на плечи Зухры-апа. Впрочем и при родителях было то же самое. Без старшей дочери семья Захида-бобо не продержалась бы дня. Несчастье стояло у порога дома, будто ожидая, когда кто-нибудь забудет закрыть калитку. И дождалось. Но это произошло уже в канун голода. А прежде Захида-бобо считали счастливым отцом: у него росли красавицы дочери и самая красивая из дочерей Зухра — Утренняя звезда. Она и верно была прекрасна, как утренняя звезда.
Совсем маленьким я любил бывать в их доме. И любил потому, что Зухра-апа ласково встречала меня и говорила такие слова, от которых детское сердце радостно замирало. Сердитого Захида-бобо я не замечал, будто его вовсе и не было в доме. Никого не замечал. Потом стал замечать. Наверное, повзрослел, а может быть, Захид-бобо стал еще злее. Желание стучаться в их калитку у меня пропало. И матушке приходилось придумывать разные способы, чтобы заставить своего Назиркула пойти навестить любимую тетю.
Обычно она начинала с того, что прикладывала пальцы к глазам и печально произносила:
— Что-то дергается, моя левая бровь. Не к добру это. Не случилось ли что с твоей тетей, сходил бы, проведал.
Я откладывал коран, который зубрил: каждый ученик должен был ежедневно выучивать по нескольку стихов, и молча глядел на матушку. Идти мне не хотелось, но и ослушаться матушки не мог.
— Ну что же ты стоишь? Или тебе не жаль собственной тети?
— Жаль, но, может, с ней ничего не случилось.
— Как же не случилось, когда моя левая бровь дергается.
И матушка принималась поглаживать бровь. Потом целовала пальцы и прикладывала их к глазам.
— Бровь у вас и так дергается, — замечал я робко.
— Ты мастер перечить, — начинала сердиться матушка. — Слов глупых у тебя во рту больше, чем зерен в кукурузном початке, а умных — ни одного. Если бровь цергается, значит, душа неспокойна.
— Пусть душа ваша успокоится, схожу я к тете.
— Так бы сразу и сказал. Доброе дело надо делать с охотой. Обрадуется тетя, когда увидит племянника.
— Не знаю. Она всегда спрашивает,
— Э-э, и тут ты вставляешь неумное слово. Ну пойду я, а кто тесто замесит, кто казан поставит: ведь сегодня четверг, за ним идет святая пятница, небось мулла объяснил тебе движение дней. Так что поторапливайся, сынок. Пока думающий думает — делающий дело за кончит. Тетя ведь ждет…
— Тетя-то ждет, — попытался я снова избавиться от неприятного поручения, — да дядя не ждет. Ругается, как я прихожу. Злой и жадный он.
— Нельзя говорить так о человеке, который старше твоего отца.
— Все так говорят, — оправдывался я. — Еще говорят, что он арваххурда.
— Опять полезли из твоей головы глупые слова. Почему арваххурда? Откуда ты это взял?
Я не знал, почему арваххурда. А взял это от ребятишек махалли, так они дразнили Захида-бобо. Понять смысл прозвища было трудно. Арвах — привидение, хурда — еда. Если два эти слова приставить к имени, то получится человек, поедающий привидение или долю привидения. Должно быть, Захид-бобо что-то отнимал от этого самого арваха. Привидение то же самое, что душа усопшего. Она понуждает совершать поминки на седьмой, двадцатый, сороковой день и спустя год. Нарушая обычай, утаивая предназначенное душе, родственники как бы поедали ее долю. Говорили, что Захид-бобо из жадности не устраивал поминки по отцу, от которого получил наследство.
Все это я поведал матушке.
— Глупый, — сказала она. — Пусть другие называют, тебе-то повторять зачем? Если один прыгнет с крыши, значит, и второму надо разбивать голову? Так, что ли?
— Нет, но как же мне называть его?
— Захид-бобо. Старого человека положено называть отцом отца. Ему первому поклонись и скажи: «Мир вашему дому!» Он ответит тебе тем же…
— Захид-бобо не отвечает.
— Бог с ним, пусть не отвечает, твое дело поздороваться. Когда мудреца спросили, у кого учиться учтивости, он сказал: у неучтивого. Не подражай плохому — будешь хороший.
— Значит, Захид-бобо плохой?
— Затвердил свое! Кто знает, какой Захид-бобо, ты еще мал судить о старших.
— Он всех ругает. Тетя плачет, и сестрицы плачут.
— Оббо! Тебя не переспоришь. Вот как задергалась моя бровь, видно, твоя тетя в самом деле плачет.
Матушка сама была готова заплакать. Жалость переполнила мое сердце, и, как ошалелый, я бросился к двери.
— Постой, надень халат, не лето ведь.
Она сияла с гвоздя халат и стала надевать на меня, приговаривая при этом:
— Ты что, глину месил? Весь подол заляпан, скоро до ворота грязь доберется.
Умение мое забрызгиваться грязью известно всей улице. Не знаю, как это получается, но ноги мои всегда попадают в самые глубокие лужи, и комья глины разлетаются спугнутой стаей воробьев. Разлетаются, правда, недалеко, не дальше моего халата и моих штанов. Видимо, это самое удобное и безопасное для них место.
Опустив глаза, я выслушиваю все, что предназначено для неряшливого человека. На моем халате действительно целая сотня засохших комочков глины.