Наводнение
Шрифт:
Старик продолжал медленно и старательно писать. Вошел внук и в нерешительной позе остановился рядом. Он словно бы хотел сказать: «Ну как, убедились, что дед вам ничем не может помочь? Тогда до свиданья, у меня дела».
— Игнатий Борисович, вы не беспокойтесь… Мы с вашим дедушкой побудем тут одни.
Игнатий Борисович удивился, чуть вскинув брови.
— Пожалуйста, пожалуйста, если дедушка что-то видел… — Он постоял несколько секунд и вышел, притворив дверь.
Старик подкатил свое кресло вплотную к Корнилову и прошептал:
— Вы не удивляйтесь. Спрашивайте. Я как увидел
— Почему же никому не сообщили об этом? — Корнилов понимал, что в первую очередь надо расспросить старика о том дне, а не удивляться его мнимой болезни. Надо было поскорее узнать главное — видел старик преступника или нет?
— А меня не спрашивали. — Он хихикнул и, приложив длинную, узловатую руку к лицу, пробарабанил пальцами по щеке. Пальцы у него были такие же тонкие и длинные, как у внука. — А вы вот пришли ко мне… — Он оглянулся на дверь. — Вас как зовут?
— Игорь Васильевич.
— Ну, так что же вы хотите знать?
Корнилов быстро развернул альбом с фотографиями и стал листать, показывая старику те снимки, на которых были люди.
— Отодвиньте, отодвиньте. У меня дальнозоркость… — Он смотрел очень внимательно, прямо впивался в фотографии.
— Может быть, опознаете кого-нибудь из участников… — стал объяснять Корнилов, но старик нетерпеливо махнул рукой.
Снимок у Дома книги был четвертым или пятым, и Корнилов весь напрягся, когда Григорий Иванович, чуть прищурившись, задержал на нем взгляд. Через мгновение он ткнул пальцем в задумчивого паренька. В того самого…
Корнилов облегченно вздохнул.
— Он, он! — возбужденно шептал старик. — Но вы мастера! Мастера! Вот где разыскали…
В соседней комнате раздались голоса, и старик отодвинулся от Корнилова, склонился снова над бумагой. Руки у него дрожали сильнее.
Вошел внук. Игорь Васильевич заметил, что он с любопытством посмотрел на альбом.
— Что-нибудь удалось? — спросил он. — Я на секунду. Пора принимать лекарство.
Игнатий Борисович взял на столе скляночку с крошечными белыми горошинами и высыпал несколько штук на ладонь. Пересчитал их. Налил в стакан воды из графина. Пока он давал старику лекарство, Корнилов рассматривал комнату. Синие гладкие обои, выцветшие у окна, были в темных жирных пятнах. В глубине комнаты стоял облезлый кожаный диван, застеленный шерстяным одеялом. Над диваном висела старинная гравюра в узкой рамке из красного дерева. На гравюре были изображены Петропавловская крепость и парусники на вспучившейся от волн Неве. Рядом с диваном стояли огромные, в рост человека, напольные часы.
— Вы хорошо запомнили этого человека? — спросил Корнилов после того, как внук ушел.
— Еще бы! — Глаза у старика сузились, стали злыми-злыми. — Он бежал-то прямо на меня… С чемоданом. В нашу подворотню бежал.
Двор в этом доме был проходной. Имелся еще один выход на набережную Адмирала Макарова. По набережной дом значился под номером двенадцать.
— Вы мне расскажите, Григорий Иванович, поподробнее все, что видели…
Старик вдруг насупился и недовольно закрутил головой, словно соображал, а стоит ли продолжать этот разговор с непривычки,
— Сигару дай-ка мне, не чинись…
Корнилов покорно достал ему из коробки толстую кубинскую сигару, и старик, раскурив ее, несколько минут молча смотрел в окно пустыми глазами. Потом, будто собравшись с мыслями, стал говорить. Корнилов видел, что говорить старику становится все труднее и труднее. Он часто останавливался, нещадно дымил сигарой, сыпал пепел себе на брюки. Ничего нового из его рассказа Игорь Васильевич не почерпнул. Все это уже знали в уголовном розыске со слов Кости Горюнова. Но как много значило это подтверждение для Корнилова!
— Отвык разговоры говорить, — угрюмо проворчал Григорий Иванович. — Я после болезни два года мычал. Весь день один, один… Сижу перед зеркалом и мычу. Мычу и плачу. Мычу и плачу. А потом вдруг «ма-ма» промычал… Так потихоньку и научился. А зачем? — Он обреченно махнул рукой. — Разговаривать не с кем! — Старик внимательно посмотрел на Корнилова. — Молчите? Даже не спрашиваете почему?
— Наверное, на этот вопрос не просто ответить.
— Умный чекист, — без тени улыбки, серьезно сказал старик. — Я бы хотел с тобой про внука перемолвиться. — Он опять кивнул головой на дверь.
«Ну вот, теперь начнет жаловаться, — с неудовольствием подумал Игорь Васильевич. — Мне сейчас только этого и недоставало». В нем росло непонятное, совершенно непроизвольное раздражение, неприязнь к старику. То ли за его грубоватую манеру говорить, то ли за обсыпанный сигарным пеплом, неопрятный френч, то ли еще за что-то, чего Корнилов понять не мог и от этого раздражался еще больше. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не показать своего чувства. Старик этого совсем не заслужил.
— Я опасаюсь за внука…
— Что-нибудь случилось?
— Может быть, и случилось. — Старик смерил Корнилова хмурым, исподлобья взглядом, словно хотел решить окончательно, говорить с ним откровенно или не говорить. — В тот день, когда девчонку ограбили, Игнашка прибежал домой не в себе. И в неурочное время… Ему еще целый час в своем техникуме торчать было положено.
Старик опять пристально посмотрел на подполковника. Корнилов слушал внимательно, не показывая даже вида, что торопится.
— У него по понедельникам лекции с девяти до часу. А он вдруг прибегает домой сразу после того, как ограбили кассира. И прибегает с набережной, через проходной… В переулке я бы его увидел. Он всегда с переулка идет…
— Вы его в чем-то подозреваете? — спросил Корнилов.
— Подозреваю. Такие дела, — он кивнул на окно, за которым виднелась церковная ограда, — в одиночку не делаются.
— А в какое время внук пришел домой?
— Без двадцати двенадцать.
— Вы это точно заметили? — Корнилов хорошо помнил время ограбления — пятнадцать минут первого.
— Еще бы! — зло сказал старик и, обернувшись, посмотрел на большие часы, стоявшие рядом с диваном. Они показывали одиннадцать.
— Внук пришел — дверью хлопнул. Он всегда хлопает громко. Нарочно, чтобы мне досадить. Я удивился, что он так рано, и посмотрел на часы. Было без двадцати двенадцать.