Наваждение
Шрифт:
Мне казалось, что солнце сожгло и мой мозг тоже. А иначе почему я вдруг неожиданно впал в ступор?
Пока я пялился на падающую штукатурку и сравнивал ее с сухим лишайником, на площадь вышел Сен-Жермен. Ветерок, поднявшийся с его приходом, шевельнул праздничные гирлянды. Сен-Жермен остановился около праздничного стола, где угостился тем, что осталось в кубке для пунша. Я медленно повернул голову и дважды моргнул, потом еще поморгал, не веря своим глазам. Я никогда его прежде не видел, но почему-то абсолютно точно знал, что это и есть наш враг. И я наконец-то уловил душок от прокисшей еды и неповторимый запах человеческой крови.
Сен-Жермен бесцеремонно присел на край стола. Я видел, как двигался у него кадык, пока он пил
Итак, Сен-Жермен пил кровь. Из кубка для пунша. Один. Что-то здесь было не то. Я имею в виду даже большее «не то», чем мы ожидали. Нинон ничего не говорила о том, что он пьет кровь. Может, он тоже своего рода вампир? Я должен был уйти еще тогда, вам не кажется? Найти Нинон и свалить, даже если для этого придется перестрелять всех игроков в покер. Но я этого не сделал. Я просто сидел на корточках, оцепенев, как олень при свете фар, и смотрел как человек — а человек ли? — пьет кровь и болтает ногой в воздухе, убивая время перед тем, как вытворить еще Бог знает что.
Я не мог понять, чем было вызвано это оцепенение. Никак не мог. Могу сказать лишь одно: я просто не ожидал, что буду так заворожен и потрясен видом нашего общего врага. Нинон предупреждала меня. Она рассказывала о его нечеловеческой красоте, о способности гипнотизировать и искушать. Черт, да мне и сна было достаточно, чтобы понять, какая опасность за ним кроется! Если бы он приступил к штурму в лоб или снова попытался вторгнуться в мои мысли, я был готов дать ему отпор. По крайней мере, мне так кажется. Но ничего из того, что он делал, как смотрел, стоял или двигался, нельзя было назвать намеренным искушением. Это не было направлено на меня — это просто было. Ореол власти и превосходства был для него второй кожей. Сила в облике, горделивый профиль, великолепие — это часть его. И они были так же прекрасны, как и ужасны.
А сейчас я вынужден кое в чем признаться, хотя видит Бог, чего мне это стоит… Но иначе вы так и не поймете, что он из себя представляет. Видите ли, у меня никогда не было ни гомосексуальных наклонностей, ни бисексуальных фантазий. Но в тот момент я его почти захотел. И если не как любовника, то хотя бы как брата, отца, наставника. Я смотрел на него со своего укрытия на крыше, и на какой-то миг желание взглянуть ему в глаза оказалось сильнее, чем мое стремление, моя потребность его убить. Я напрочь забыл о том, что у меня есть ружье. Я забыл о головах в стиральной машине. Я забыл, что Нинон осталась в компании потенциальных насильников. Я так сильно хотел, чтобы он посмотрел на меня и улыбнулся, что чуть не позвал его, чуть не сорвался с крыши и не побежал к нему.
И тогда я подумал, что удивительно не то, что Нинон поддалась его чарам и доверилась ему, а то, что она сумела разглядеть в нем зло, прежде чем стало слишком поздно.
Именно мысль о Нинон и ее шляпной булавке удержала меня от того, чтобы выдать свое присутствие. Мысль о Нинон и атака гуля — нашего старого приятеля, сатира.
Для тех, кто никогда не вступал в рукопашную схватку или любую другую битву не на жизнь, а на смерть в зоне боевых действий, позвольте объяснить, как все это происходит. Реакция в бою может быть разбита на три фазы. Первая — это осознание опасности. Вторая — формулировка ответных действий.
Третья — приведение задуманного в исполнение. Все это должно происходить гораздо стремительнее, чем в обычной жизни.
Есть много факторов, способных повлиять на ответную реакцию: возраст, здоровье, расторопность, тренировки и… вампиризм. Мне повезло, что в тот момент у меня в активе были три из вышеперечисленных качеств.
Если бы ветер дул с востока, я бы раньше смог учуять приближение врага. А так единственной подсказкой о надвигающейся опасности послужила стремительно приближающаяся тень, упавшая мне на правое плечо. Мое подсознание, которое
Большинство из вас могут не знать — и благодарите вашего бога за это! — но такие схватки, как правило, несут в себе очень личный характер. Ты смотришь врагу в глаза, чувствуешь его дыхание, а в моем случае это был смрад гниющей плоти. Это неприятно, зато заставляет сосредоточиться. Я тут же забыл о красоте и притягательности Сен-Жермена, уделив все внимание разборкам с сатиром.
Любой другой на моем месте испытал бы ужас. Но не я. Я был взбешен, что у этого создания хватило наглости попытаться заставить меня расстаться с жизнью, и ярость сделала меня безжалостным и очень изобретательным. Я с удивлением понял, что хочу делать такие жестокие вещи, о которых раньше и не подозревал, и более того — пытаюсь привести свои замыслы в исполнение. Но ничего не срабатывало. На самом деле от первого же его удара я закрутился волчком.
Я знал, из каких соображений стараюсь не проронить ни звука во время нашей драки, — перспектива того, что к нам могут присоединиться остальные члены стаи гулей или сам Сен-Жермен, была хорошим стимулом соблюдать тишину. Однако я не понимал, почему сатир не стал никого звать. Может, гордость ему не позволяла. Возможно, просто не мог. Наверное, когда две его половинки сшивали вместе, голосовые связки посчитали излишними. В любом случае мне это было только на руку.
Он был сверху. Я чувствовал жесткие волосы, растущие у него на руках, когда он схватил меня за голову. Он пытался добраться до шеи в надежде слегка закусить, а может, просто вырвать мне горло, но я успел вовремя увернуться. Длинные грязные ногти проткнули мне щеку, кровь хлынула в рот и потекла по лицу. Я пытался повернуть голову, и дюйм за дюймом у меня это получалось.
Я вспомнил о головах в стиральной машине и усилил сопротивление. Он проткнул мне руки чем-то вроде стального бруса, и они практически сразу онемели. Ружье выскользнуло, а ребра начали угрожающе трещать, норовя вот-вот сломаться. Я попытался лягнуть его, но тщетно — колени у сатира вывернуты в другую сторону, поэтому сломать их невозможно. Зная, что рискую подставить ему горло, я резко откинул голову назад, и тут же послышался хруст сломанного носа и скул. Я повторил тот же прием и, как мне показалось, выбил ему зубы. При этом что-то вонзилось мне в голову — было такое ощущение, словно в макушку вбили кровельные гвозди. Обычный человек после моих ударов закричал бы и скрючился от боли, однако существо даже не ослабило хватку и по-прежнему прижимало меня к себе слишком сильно, чтобы я мог защищаться руками.
Но оно слегка помедлило, прежде чем снова потянуться к моей шее. Мне кажется, я его удивил. Наверное, его предыдущая жертва была не столь быстрой или сильной.
Оно прошипело что-то сквозь выбитые зубы, но кричать не стало. До меня запоздало дошло, что, как и зомби, это создание могло не ощущать боли. Я могу биться об него головой, пока не расплющу себе череп в лепешку, но даже тогда буду единственным, кто это почувствует.
Меня эта новость совсем не порадовала.
Я рванулся назад и снова попытался пошевелить руками, но безрезультатно. Я был пронзен, а моя грудная клетка смята. У меня начало темнеть в глазах. Нервные окончания посылали тревожный сигнал в мозг, предупреждая о нехватке кислорода. Я на долю дюйма приподнял голову, открывая себе доступ к воздуху.