Наваждение

Кисилевский Вениамин Ефимович

— Ну, все, все, — поглаживал его по плечу Глеб. — Успокойтесь. Нельзя же так…

— Негодяй, — с трудом восстанавливал дыхание Андрей, — я же в петлю хотел… До чего довел меня, сволочь…

— Неверову вашим ножом он убил?

— Не знаю… Наверное… Вряд ли… Они с ней оба пошли… Я ведь не знал, что они хотят ее… что мой нож у них… Второго на даче впервые увидел… Брови у него такие… Все шуточки отпускал… Глаза глубоко, не видать… Сволочи… Галка ко мне прибежала, требовать стала…

Потрясение было слишком велико, и не скоро Андрей обрел способность

внятно соображать и говорить. Но рассказывал теперь быстро, многословно, точно наверстывая упущенное. Глеб слушал внимательно, не перебивал…

Пил он на даче много, специально хотел перебрать, чтобы забыться, не видеть счастливую рожу Линевского, не слышать его ненавистного голоса. Галку он всегда считал красавицей, но в тот роковой вечер, возбужденная, единственная в компании расточавших ей комплименты мужчин, была она особенно хороша. И мысль, что сам он содействовал ее приезду сюда с Линевским, что вынужден по-холуйски сидеть с ними за одним столом, отравляла жизнь. Пил — и не пьянел, лишь все черней на душе, все муторней делалось…

Только и отрады за весь день, что высадил их Кеша возле дома, а Линевского повез дальше — избавился наконец. Поднимаясь в лифте, ни слова ей не сказал, даже в глаза посмотреть не мог, потому что избегала Галка его взгляда. А когда вышли на своей лестничной площадке, довел Галку до дверей ее квартиры, подождал, пока откроет она, и хмуро сказал:

— Я к тебе пойду.

— Зачем? — заслонила Галка вход.

— Поговорить надо.

— Сегодня у нас разговор не получится. Ты слишком много пил.

— А когда получится?

— Я же сказала, когда протрезвеешь, уходи, я спать хочу. И не делай глупостей.

Тут он потерял самообладание. Втолкнул Галку в прихожую, ринулся вслед за ней, запер дверь, пытался повалить на пол. Жаждал отмщения, искупления за этот мучительный вечер. Может быть даже, не столько овладеть ею хотел, сколько оскорбить и унизить — чтобы перестала она пренебрежительно улыбаться, чтобы плакала и просила, чтобы оказалась в его власти. Но она не просила и не плакала, сумела выскользнуть, оставив в его руках шубу, метнулась на кухню. Он побежал за ней, но она уже стояла перед ним, подняв над головой табуретку.

— Если ты сейчас же не уберешься, я проломлю тебе голову. Повторяю, Андрей, не делай глупостей. Я же сказала, завтра обо всем поговорим, на трезвую голову.

Он не испугался ее табуретки. И возможно, не прочь был сейчас, чтобы она в самом деле в черепки разнесла его никому не нужную голову. Остановил его Галкин взгляд — на удивление спокойный, холодный, неуступчивый.

— Ты еще пожалеешь об этом, — сказал сквозь зубы и ушел, оставив дверь распахнутой.

Желание у него осталось только одно, громадное, неизбывное желание, но ни капли спиртного в доме не оказалось. Упал поперек кровати и затих, зарывшись лицом в подушку…

Сколько пролежал он так, в полузабытье каком-то, сказать не сумел бы, не меньше получаса, наверное. Пробудил его дверной звонок. Угрюмо подивившись столь позднему визиту, подумал сначала, что заявился кто-то из бесцеремонных

приятелей, решил не открывать. Ни видеть, ни слышать никого не хотелось. Но звонок повторился — длинный, настойчивый. Андрей разозлился, однако мелькнула вдруг мысль, что поздний гость мог заявиться не с пустыми руками.

Открыл — и ошарашенно заморгал. Кого угодно ожидал увидеть, только не Галку. Она стояла перед ним, не в домашнем халате, в красной, с короткими рукавами блузке и узкой черной юбке, глядела хмуро, настороженно.

— Ты чего? — пришел в себя Андрей.

— Мне надо срочно поговорить с Кешей. У тебя есть его номер телефона?

— Нет… То есть… не его номер… А что случилось?

— Так есть или нет?

Он долго не отрывал взгляда от ее лица, потом сказал:

— Уходи. Уходи от греха. Переживешь без Кеши. Хватит с тебя одного прохвоста. И с меня тоже. Мразь на мрази… И ты не лучше… Дрянь!

Он намеренно хамил, заводился, и в самом деле хотел, чтобы она ушла — боялся самого себя, чувствовал, что очередного позора не вынесет. А она еще больше поразила его: бровью не повела в ответ на оскорбления, бесцеремонно вошла, демонстративно уселась на стул посреди комнаты.

— Не уйду, пока не дашь телефон. — И уже более мягко, проникновенно: — Андрей, я ведь никогда ни о чем тебя не просила. Пришла бы разве сейчас к тебе, если бы не изводилась так?

— С чего это ты вдруг так изводиться начала? — накручивал себя Андрей. — Чего это тебя распирать стало на ночь глядя? Приспичило?

Галка словно не замечала издевательских ноток в его голосе.

— Андрюша, будь человеком. Мы же с тобой столько лет дружны, с детства. Ты ведь меня знаешь. Не дрянь я и не стерва. Боюсь я. Что-то случилось, понимаешь, нехорошее, подлое…

— С… Линевским твоим? — заставил себя выговорить Андрей.

— Да, — односложно ответила Галка.

— Боишься, что завез его куда-нибудь не туда Кеша?

— Да. Понимаешь, он… Ну, все равно уж теперь… Я не стану тебя… Да и нечего мне скрывать. В общем… он, когда я из машины выходила, шепнул мне, что через десять минут вернется…

— И ты места себе не находишь, что не вернулся, не осчастливил тебя? — Андрей, что сил было, старался не показать, как больно ему от Галкиных слов.

— Не надо ерничать. Просто у меня есть основания для беспокойства, сердце не на месте. Помнишь, хозяин дачки пригласил меня? Так вот, когда я с ним танцевала, то случайно заметила…

Историю с похищением ключей, а затем с неожиданным их появлением Андрей выслушал молча, спросил лишь:

— И поэтому ты всполошилась, что не вернулся к тебе твой распрекрасный Линевский?

— Не только поэтому. Мне там не понравилось многое. И вообще вся эта странная затея с обмыванием диссертации… Раньше как-то не придавала значения, просто внимания не обращала, а потом, когда домой вернулась… Что-то там нечисто. А уж вспомнила, как обрабатывал Кеша меня, чтобы обязательно привезла Виталия… Со мной, допустим, ясно, там одни мужики собирались, но он-то им зачем понадобился?