Наваждение
Шрифт:
Только ожиданием и живу, мой Демон, мой принц…»
Глава 7
ВТОРОЕ ПЛАТЬЕ НЕВЕСТЫ
Вот и отзвенел серебряный колокольчик последнего звонка. Надо было хоть как-то одолеть экзамены на аттестат зрелости и — шагнуть во взрослую жизнь.
У большинства девчонок на уме были, конечно, не билеты и зубрежка, а гораздо более важная вещь: выпускной наряд. Понятно же, что заключительный школьный бал — это непременно конкурс: кто кого перещеголяет. Так было испокон веков,
Под предлогом подготовки к экзаменам устраивались долгие посиделки с тщательным, страстным изучением каталогов и модных журналов.
До хрипоты спорили, что эффектнее: длинное романтическое вечернее платье с глубоким вырезом или символический, почти ничего не прикрывающий прозрачный мини-сарафанчик? А может, вообще резоннее было бы остановиться на брючном костюме?
И, наверное, совсем не обязательно прощаться со школой в белом, розовом или светло-голубом одеянии? Золотое, к примеру, тоже смотрится отлично.
Многие родители срочно были командированы дочерями в Москву: кто на вещевые рынки, а кто и в дорогие престижные бутики. Рыбинские ателье по пошиву легкой одежды не справлялись с заказами.
И, конечно, всеобщую зависть — а заодно и почтительное уважение — завоевали счастливицы, чьи родственники имели возможность побывать за границей. «Маленькое французское платье» из самого Парижа — это звучит серьезно!
И только Катю Криницыну эти заботы обошли стороной. Во-первых, она никогда не считалась своей в девчоночьих компаниях, да и не стремилась освоиться в них: всегда казалась немного отрешенной, жила своей собственной жизнью, большей частью — внутренней, пребывая в нереалистичных и непрактичных своих «рыбьих» мечтах.
Во-вторых, ей бы и в голову не пришло потребовать или даже попросить у родителей купить для нее что-то особенное. Финансовое положение семьи не позволяло шиковать, так не лучше ли купить Игоряшке настоящий взрослый велосипед, о котором он так мечтает, чем тратиться на «одноразовую» одежду, в которой потом нигде и не появишься?
Она знала и ценила: в этом году на нее и так потратились изрядно. Весной, к семнадцатилетию, родители подарили ей шубку. Натуральную, из седовато-серой нутрии!
Именинница так растерялась, обнаружив утром возле своей подушки этот царский, по ее понятиям, подарок, что мать не удержалась от признания:
— Ты не комплексуй, Катюш. Мы не слишком-то разорились: сюда приплюсованы твои денежки, которые ты в библиотеке заработала. К тому же это не норка, так что носи, не стесняйся!
А светлое платье к выпускному балу у нее уже имелось: то самое, чесучовое, принадлежавшее некогда Антонине Матвеевне Поляковой.
Катя со дня Диминых проводов в армию ни разу его не надевала: берегла. Только иногда, оставшись в квартире одна, открывала шкаф и перебирала, гладила, ласкала маленькие перламутровые пуговки.
За этим занятием и застала ее однажды не ко времени явившаяся Лидия.
— Это еще что за нищенский балахон? — строго
— Это… это… — заикалась застигнутая врасплох средненькая. — Это у меня к выпускному.
— Что-о? Я не ослышалась?
— Н-нет…
— И где же ты его откопала? В «секонд-хэнде»? Может, вообще на свалке?
— П-подарили…
— Кто?
Катя, естественно, промолчала.
— Какая-нибудь старушонка? — предположила сестра. — За ненадобностью? Да она, милая моя, просто поленилась его на помойку вынести.
У Кати глаза уже были на мокром месте. Она не знала, как, не выдав своей тайны, защитить эту драгоценность, полученную в дар в тот вечер в залог того, что они с Димой отныне — муж и жена.
— А мне такое нравится, — оправдывалась она. — В стиле ретро. И пуговки…
— В стиле «старье»! — безапелляционно заявила Лидия. — А такие пуговки раньше нашивались на наволочки. Нет, Катерина, в таком дранье на люди выйти — только через мой труп. Чтоб все говорили: «Криницына — бомжиха»? Уволь, дорогая.
— Но… у меня ничего другого и нет. Только юбка, черная. И джинсы. Но они потертые.
— Помолчи, слушать противно. А что родители? Ты с ними на эту тему говорила?
— Нет, Лид. Я не могу. Совесть-то…
— Не совесть это, милая моя, а дурь. А хотя — правильно. Они бы все равно пожмотились… Ты иди пока чайку поставь, — Лида уселась на тахту и подперла рукой голову с видом роденовского мыслителя, — а Чапай думать будет…
Немного погодя, уже из кухни, Катя услышала ликующий вопль сестрицы:
— Есть контакт!
Лида решительным шагом покидала квартиру:
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди!
— А чай…
— Чаем не отделаешься, пузырь с тебя, дорогая! — воскликнула Лидия, захлопывая за собой дверь.
Второй раз в жизни Кате предстояло облачиться в свадебное платье с чужого плеча. На этот раз свою реликвию пожертвовала ей сестра.
Лида выходила замуж «удачно», и ее брачная церемония была обставлена пышно, с шумом, блеском и всей полагавшейся по традиции мишурой: черной машиной, кольцами и куклами на капоте, морем цветов, миллионом подарков, в том числе и конвертиков с деньгами, ресторанным застольем, внесением новобрачной на руках в квартиру супруга и так далее.
И платье жених ей тоже приобрел «какое положено», чтобы никто не посмел вякнуть, что Лидка Криницына в чем-то прокололась.
А именно: это был сверхпышный наряд на кринолине, на лифе и юбке которого многочисленные атласные оборки чередовались с парчовыми и нейлоновыми. По всей поверхности сего громоздкого сооружения были к тому же разбросаны огромные, аляповатые шелковые розы.
В свадебный автомобиль невесту пришлось прямо-таки заталкивать усилиями нескольких человек, ведь она, в полном облачении, стала почти такой же неуклюжей, как Винни-Пух, когда объелся медом и сгущенкой и застрял в дверях кроличьей норы.