Навь и Явь
Шрифт:
– Вот оно как! – хмыкнула Цветанка, двинув бровью. – Ловкий ход, чтоб завлечь нас на свою сторону.
В ней клокотали противоречивые чувства: горький запах пепелища стоял в горле, взывая к возмездию, но стоило воровке закрыть глаза, как перед мысленным взором возникала плачущая от голода Светланка. Ледяной щит из гордости и ненависти к захватчику трещал и таял, стоило лишь одной тёплой слезинке малышки упасть на него.
Цветанка пребывала в растерянности. Впервые ей не требовалось ничего тащить тайком: городские запасы были для неё
– Возьми, возьми, только не трогай меня! – бормотал этот щуплый мужичок с редкой седеющей бородкой.
– Да не собираюсь я тебя трогать, дурило, – поморщилась Цветанка, пытаясь вернуть всё на место. – Оставь себе. Мне уже нечем платить.
– Не надо платить, бери даром, только сохрани мне жизнь! – махал руками торговец. – У меня жена, детушки! Сестра-вдовица…
Он сам запихал репу с яблоками в тележку Цветанки, трясясь осиновым листом, после чего спрятался за мешками и корзинами с товаром.
– Ничего платить не надо, – прогудел голос воина-навия за плечом. – Бери всё, что тебе понадобится, собрат.
Домой Цветанка возвращалась с мучительной тяжестью на сердце. Всё, что она украла за свою воровскую жизнь, не жгло её совесть так, как эти несчастные корнеплоды и яблоки, которые тряслись в тележке рядом с мукой и пшеном. Если бы не необходимость кормить Светланку, они с Невзорой и Смолко прожили бы и охотой, пальцем не тронув людских припасов… Но девочка росла, и одного только грудного молока ей было уже мало.
Неужто ей приснилось, что она – белая волчица? Однако свободная от навиев деревня подтверждала, что всё произошло наяву. Почему же у неё ничего не вышло во второй раз? Погружённая в думы, Цветанка почти не заметила, как добралась до лесного домика, но на подступах к нему застыла как вкопанная. Под деревьями стояли крытые носилки на жердях, рядом с которыми скучала четвёрка дюжих воинов. При виде Цветанки эти здоровяки и бровью не повели, переговариваясь вполголоса на своём языке, и воровка, осенённая жгучей догадкой, бросилась в дом.
Там она застала знакомого золотоволосого воина, который стоял перед Невзорой коленопреклонённый и взирал на неё с восхищением, а та с хмурым недоумением смотрела на него сверху вниз. Воистину, тут было отчего испытывать восторг: великолепное нагое тело черноволосой женщины-оборотня дышало гибкой и стремительной силой, взъерошенная густая грива обрамляла благородно-суровые черты лица, которые не портил даже шрам.
– О изумительная повелительница леса! Позволь приникнуть к твоим стопам, – разглагольствовал навий. – В нашем мире принято почитать женщину, как вершину божественного творения… Ты – самое прекрасное, совершенное создание, которое я когда-либо видел.
– Да будет тебе
– Не совсем понимаю тебя, госпожа, но внимаю твоим словам, как благословенной мудрости с небес! – витиевато плёл свои речи воин.
Цветанка, поигрывая выдернутым из столешницы кухонным ножом, подошла и встала так, чтобы видеть лицо этого негодяя.
– Какого лешего ты здесь делаешь? – рыкнула она.
Воин, не поднимаясь с колен, почтительно склонил перед нею голову.
– Позволь для начала представиться, госпожа. Моё имя – Ойхерд. Не ведал я, что это твоя деревня, поэтому ещё раз приношу свои извинения за ущерб и оскорбление, нанесённое тебе лично. Я пришёл, дабы в меру своих возможностей возместить тебе убытки. Прошу тебя, прими от меня эти дары.
С этими словами навий указал на сундук, стоявший возле лавки. Цветанка откинула крышку, и в её воровские глаза соблазнительно и жарко сверкнули золотые монеты, насыпанные вперемешку с разнообразными драгоценностями: были тут и жемчуга светлые, и яхонтовые ожерелья, и обручья с алыми, как вишня, лалами… С губ Цветанки сперва сорвался ошеломлённый присвист, но в следующий миг она нахмурилась.
– Награбленным добром со мною рассчитаться хочешь, пёс поганый? – сквозь зубы процедила она, приставляя острие ножа к гладкой, сильной шее воина. – Ну-ну… А убирайся-ка ты отсюда вместе со своим кровавым золотишком, не надобно мне от тебя ничего! Никакие богатства не способны возвращать отнятые жизни и вливать кровь обратно в жилы!
– Не гневайся, госпожа, молю тебя! – воскликнул Ойхерд. – Как мне успокоить твоё сердце, как загладить вину? Ну… Ежели хочешь, сделай со мною то, что я сделал тебе.
Ойхерд протягивал Цветанке тот самый кнут, которым он сёк её до крови. Воровка подняла глаза и встретилась с взглядом Невзоры, в котором сквозь угрюмый мрак пробивался блеск насмешливых искорок.
– Думаю, следует хорошенько проучить этого красавчика, – молвила она, кривя уголок губ язвительной излучинкой.
– Не в том беда, что ты попортил мне шкуру, – с жгучим угольком боли у сердца сказала Цветанка. – Мне плевать, всё уже зажило. Беда в том, что твои воины много людских жизней зря отняли. За них ничем не отплатить. Даже твоей жизни будет мало.
– Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок, – решительно проговорила Невзора, беря у навия кнут. – Давай-ка, добрый молодец, иди во двор. Там ты своё и получишь.
Ойхерд покорно вышел из домика, где на глазах у своих носильщиков разоблачился от доспехов, разделся по пояс и подставил под кнут широкую спину. От Цветанки не укрылся оценивающий взгляд Невзоры, которым она окинула этого породистого самца, прежде чем нанести первый удар.
– Хорош, мерзавец, – усмехнулась женщина-оборотень. – Даже бить жалко. Но ты это заслужил, гадёныш.