Наталья
Шрифт:
— В чем заключаются ваши… то есть твои занятия?
— В том, что я прохожу мимо института преподавания русского языка и литературы. Преподавателя из меня не получится, ученого-филолога — тоже. Я неусидчивый, как говорит папа, вернее, у меня нет его усидчивости. Жареный петух меня в ж… клюет. Извините, цитирую дословно.
— Ничего, — ответила она, — я привыкла, и не такого наслушаешься.
Вдруг на минуту, на мгновение, она потеряла свою самостоятельность, буквально на одну секунду, мне стало ее жаль.
Но она справилась
— Но чем-то ты должен заниматься?
— Ну, я пишу… Рассказики.
— Интересные?
— Как-нибудь можете почитать. — Я забрасывал неприлично-примитивную удочку: предлог для встречи. Ни фига я не писал хорошего и интересного, тем более для нее.
Она улыбнулась, прекрасно поняв.
— Когда-нибудь я, возможно, и прочту ваш… твои рассказы в толстом журнале.
Я кивнул в знак согласия головой. А что мне оставалось делать? Проклятая жизнь!
— Спасибо. Дальше провожать меня не стоит.
Мы стояли на углу, снова у метро. Она собиралась со мной вот-вот расстаться, а я даже не знал ее имени.
— Но мне бы хотелось… — начал я, запинаясь, такого тоже со мной никогда не случалось. Чтоб запинаться.
Она поняла, хотя я и не договорил:
— Я, право, не знаю, к чему все это. Мы ведь взрослые люди, у меня муж, ребенок, дом, работа, хлопоты, заботы, тебе все это неинтересно. Да и что может быть между нами: зачем тебе такая старуха, как я? Найдешь молодую девочку. Они все знают, все умеют…
Внезапно она остановилась, то ли я слишком красноречиво отреагировал, то ли еще что.
— Молодых девочек у меня хватает…
— Ну хорошо… Когда тебе удобно?
— А?.. — я так и остался стоять с раскрытым ртом.
— Я спрашиваю, мальчик, когда и где тебе удобно?
— Я… я, — поистине, что-то невероятное творится — запинаюсь, — могу с вами встретиться здесь, у метро?
— Нет, конечно. Я и так уже встретила кучу знакомых, пока мы шли. А женщине моего положения неприлично стоять с молодыми мальчиками.
— Я понимаю, еще одну минуту, и вы — свободны. Вы можете завтра?
Она отрицательно покачала головой.
— Тогда сегодня, через два часа. Вам хватит отдохнуть от детей?
Она рассмеялась.
— Как это — встретиться «через два часа»? Я не знаю, не пробовала.
— Тем более, всякое новшество оригинально, — изрек я.
— Чрезвычайно оригинально, — заметила она с улыбкой, оставшейся от смеха. — Хорошо, я постараюсь. Хотя, право, я не зна… ладно, я не буду продолжать, только не морщись. Где тебя устроит?
— Где и когда удобно вам?
Морщинка опять взобралась на ее открытый лоб. Она задумалась, но ненадолго.
— Тебя устроит в Лужниках? Выйти нужно к Дворцу спорта. Там внизу, у разменных автоматов, часа через три. Я хочу успеть еще забраться в горячую ванну: сыро на улице и снег то есть, то нет. Хорошо? — она снова улыбнулась.
— Тогда я жду
— Это будет в четыре часа. Я пошла. Интересно, что из этого выйдет, — последнее она проговорила скорее для себя.
— Да, такая незначительная деталь, — улыбнулся я. — Как вас зовут?
— Меня? Наташа. А тебя?
— Как это ни банально, в рифму — Саша.
— До встречи, Са-ша. — Она повернулась и, не дождавшись моего ответа или не думая, что он последует, что еще нужен какой-то, пошла прочь.
В институте своем я бываю редко, по возможности еще реже.
Зачем меня в нем держат, это для меня загадка. Пожалуй, благодаря одной женщине, зам. декана по учебной части. И чего она ко мне с таким терпением относится, непонятно. То ли жалко ей меня, то ли еще какие у нее эмоции.
В институте все куда-то спешат, торопятся, суетятся. Один я не спеша дефилирую по храму науки. Кто-то резко выводит меня из состояния равномерного, прямолинейного дефиляжа и что-то дико верещит прямо в ухо, уже повиснув на моем плече! О! Это Светка. Она помешана на искусстве и бредит им день и ночь. Сейчас день. Поступить на искусствоведческий ей не удалось, обстоятельства, они, как всегда, выше нас. И она поступила к нам на исторический факультет. В своей жизни я не встречал человека более нашпигованного сценой, театром, драматургией и прочей всякой дребеденью, чем она. И вот таких умниц не берут в МГУ из-за того, что какой-то дурак-аспирант (а они по большей части все такие), заменивший на час профессора-экзаменатора, решил свести с ней какие-то счеты — несмотря на предыдущие все пятерки. А это создание, ладно тот дурак, не могла дождаться профессора, психанула и убежала.
— Подлый Санька! — Светка делает томные глаза. — Почему же твоя звезда не сверкает на очей моих небосклоне? Душа моя разрывается на части без созерцания твоего стройного тела и мужественной фигуры!
Мы когда-то играли с ней в ТЮЗе, эти штучки у нее оттуда остались.
— Светка, твои остроты бесподобны: дай лучше три рубля. У других баб не попросишь — натурой отдавать придется, а тебе этого не нужно: ты у нас девственница. Я шучу, Свет, правда, если есть, то дай, если нет, то не дай, но озари ответом.
— Опять на завтрак в кабаке не хватает? — уперев руки в боки, заводит песнь она.
— Нет, на дело.
— Я твои дела знаю. От, давеча…
— Светка, ну брось хоть на минуту свои тюзовские штучки. Ты скажи: есть у тебя или нет, а то чего я зря распинаюсь. Пойду к другой. — Я улыбаюсь.
— Ладно, подлый, — глубокомысленно изрекает она, — проводишь — тогда дам.
— Куда хочешь, у меня еще целых три часа.
— До чего? — спрашивает она, и мы направляемся к раздевалке.