Настанет день

Лихэйн Деннис

В одном иннинге он играл слева, Лютер — в центре, а Регги Полк стоял у них питчером, прохлаждаясь между бросками, как обычно. Тут-то Рут и спросил:

— Лютер, а чем ты занимаешься, когда не играешь?

Лютер немного рассказал ему о том, как вкалывает на военном заводе под Колумбусом, о том, что война — жуткая штука, но помогает набить карман, и Рут ответил: «Точно», хотя Лютеру показалось, что он это просто так брякнул, чтоб что-нибудь сказать, а не потому, что действительно понял, и тут Рут спросил Лютера, что у него такое с лицом.

— Кактус, мистер Рут.

Послышался треск биты, и Рут, засеменив

на цыпочках, как балерина на своих тупорылых носочках, подхватил и перебросил на вторую базу мяч.

— Что, в Огайо так уж много кактуса? Никогда не слышал.

Лютер улыбнулся:

— Вообще-то, у нас говорят «много кактусов», ежели их больше одного, мистер Рут, сэр. У нас они по всему штату, здоровенные поля этой дряни. Целые бушели кактусов.

— И ты что же, свалился на такое поле?

— Да, сэр. Еще как свалился.

— Похоже, выпал из аэроплана.

Лютер очень медленно помотал головой:

— С дирижабля, сэр.

Оба посмеялись, и Лютер еще улыбался, когда поднял перчатку и прямо-таки взял из воздуха мяч Руба Грея.

В следующем иннинге из-за деревьев появились новые белые люди, и кое-кого они сразу узнали: Стаффи Макиннис собственной персоной; Эверетт Скотт, господи помилуй; и еще парочка «кабсов», боже ты мой, Флэк, Манн и еще третий, которого никто не знал в лицо, но он, видно, играл либо за тех, либо за других. Они прошли вдоль правого края и скоро уже стояли за шаткой деревянной скамейкой у линии первой базы, все в костюмчиках, при галстуках и в шляпах, в такую-то жару, покуривали сигары, время от времени окликали какую-то Милашку, и сначала Лютер, черт дери, не мог взять в толк, кто это, но потом сообразил, что так они зовут Рута. А когда Лютер снова глянул в их сторону, то увидел, что к ним присоединились еще трое: Уайтмен из «Сокс», Холлохер из «Кабс» да еще какой-то никому не известный костлявый краснолицый мальчишка с выступающим подбородком. Лютеру не понравилось, что их восемь. Вместе с Рутом получается целая команда.

Прошел еще иннинг, и все шло отлично, белые общались по большей части между собой, время от времени некоторые вопили что-нибудь вроде: «А ну, не зевай, чернявый!» или «Далеко встал, чернорожий!» — ну и пес с ними, Лютеру доводилось слышать выраженьица и покрепче.

А потом, между иннингами, один из них спросил:

— Может, разрешите кому-нибудь из нас попробовать?

Лютер заметил, что у Рута сделался такой вид, словно он пытается найти в земле нору и провалиться в нее.

— Ну, что скажешь, Милашка? Твои новые друзья не обидятся, если кто-нибудь из нас немного поиграет? А то кругом слышишь, какие молодчаги эти негры. Бегут быстрее, чем молоко из кастрюльки, такие ходят слухи.

Говоривший был как раз из тех, кого никто не опознал: видно, запасной, играет редко. Но ладони здоровенные, нос сплющенный, плечи широченные, весь из каких-то твердых углов. Такие глаза Лютер встречал у белых бедняков: всю жизнь жрут собственную злость взамен еды. И так к этому приохотились, что нипочем не проиграют, и не важно, часто ли им удается в жизни питаться как следует.

Он улыбнулся Лютеру, словно прочел его мысли:

— Что скажешь, приятель? Позволишь парню из наших сделать удар-другой?

Руб Грей сам вызвался посидеть на скамейке, и белые выбрали

Стаффи Макинниса, «свежее приобретение Негритянской лиги Южного Огайо», как они выразились, заходясь визгливым ослиным смехом, каким смеются, похоже, все крупные белые мужики, но Лютеру волей-неволей пришлось признать, что ему по вкусу такой расклад: Стаффи Макиннис умеет играть, что ни говори. С тех пор как в девятом году он триумфально вернулся на площадку, выступая за «Филадельфию», Лютер старался следить за ним по газетам.

Только вот после финального аута в этом иннинге Лютер побежал от центра на край и обнаружил, что остальные белые все выстроились вдоль пластины домашней базы, и их главный, Флэк из «Чикаго», держит на плече биту.

Лютер видел: Бейб, по крайней мере, попытался их отговорить, что да, то да. Он сказал так:

— Да ладно вам, ребята, мы уже поиграли.

В ответ Флэк так и просиял улыбкой:

— А теперь еще лучшепоиграем, Рут. Поглядим, чего стоят эти ребята против верхушки Американской и Национальной лиги.

— Это ты про белые лиги? — подал голос Клещ Джо. — Ты про них толкуешь?

Все так и уставились на него.

— Что ты сказал, парень?

Клещу Джо Биму было сорок два, и выглядел он как один большой кусок пережаренного бекона. Он поджал губы, посмотрел вниз, на площадку, и потом на цепочку белых людей, так что Лютер подумал: «Ну, будет драка».

— Сказал, давайте поглядим, из какого вы теста. — Он смерил их взглядом. — Да-да, сэр.

Лютер посмотрел на Рута, поймал его взгляд, и громадный толстяк с мальчишеской физиономией кисло ему улыбнулся. Лютер вспомнил стих из Библии, который в детстве твердила ему бабушка, насчет того, что дух бодр, а плоть немощна . [4]

4

Мф. 26: 41.

«И ты туда же, Бейб? — хотелось ему спросить. — И ты туда же?»

Бейб снова принялся пить, как только черные составили свою девятку на матч. Он не понимал, что тут не так: в конце концов, это всего-навсего игра в мяч, но все-таки он чувствовал какую-то грусть, его переполнял стыд, представьте себе. Казалось бы, и причин-то никаких нет. Просто-напросто игра. Однако грусть и стыд не отступали. Поэтому он отвинтил крышечку и сделал хороший глоток.

Он отказался идти питчером, сославшись на то, что после первого матча у него до сих пор болит локоть. Так что встал Эбби Уилсон, злобный трепач из «Озаркс», с июля игравший за Бостон. Когда ему сунули в руки мяч, он осклабился:

— Все в порядке, парни. Размажем этих негритосов, оглянуться не успеете. И они тоже не успеют. — И рассмеялся, хотя его смеха не подхватил никто.

Эбби быстро разогрелся и мгновенно внес смятение в ряды противника. Но потом к питчерской горке вышел Клещ Джо — этому-то негру незачем разогреваться, он и так на полном ходу, и, когда он шевелит своими щупальцами, только держись! Он бросал крученые мячи, у которых словно бы имелись глаза: завидев биту, они ныряли, да еще как будто подмигивали. Он обвел Манна. Он обвел Скотта. Иннинг кончился тем, что он вышиб Макинниса на «свечке» перед второй базой.