Наследство
Шрифт:
– Этого достаточно?
– Для меня – да.
– Значит, у вас хорошо развито шестое чувство? Что же вы прочли в моих глазах?
– Только не сердитесь.
– Ладно.
– Печаль и одиночество.
Нина вздрогнула, словно получила нежданную пощечину. Глухо шаркнули шины по прогретому асфальту. Руль резко ушел влево. Немного, всего на пару миллиметров. Человек, сидевший рядом, вряд ли это заметил.
– На сей раз вы ошиблись, – резко бросила Нина.
– Не нужно обижаться, – проговорил он мягко. – Каждый человек печален и одинок, иначе не искал
– Ну и как, вы свою нашли?
– Не знаю.
«Зато я знаю, – раздраженно подумала Нина. – Голову надо лечить. И отчего все талантливые люди малость с приветом? И почему она, Нина, умная, уравновешенная, так болезненно отреагировала на этот сентиментальный бред? Нервы-нервишки. Надо взять себя в руки, девочка, иначе тоже начнешь выть на луну, искать некую половинку и закончишь дни в персональном номере под названием «палата».
– Глупости, – сказала она вслух уже примирительно. – Это просто красивая сказка.
– В которую вы, разумеется, не верите… А жаль.
Она не ответила. Включила магнитолу, и салон наполнился звуками вальса Штрауса.
Владимир Рябушкин не лукавил, говоря о полном доверии сторон. Он лишь мельком взглянул в текст договора и размашисто расписался. Асим недоуменно воззрился на него со своей стороны стола.
– Может быть, вы все же прочтете договор?
– Благодарю. Но все тонкости мы выяснили по дороге. – Он обезоруживающе улыбнулся. Его английский был безупречен.
– Вот как? Что ж, не сомневаюсь, Нина ничего не упустила. – Он бросил на девушку беглый лукавый взгляд.
– Не вижу повода для улыбки, – вспыхнула Нина, кое-как составив эту фразу на варварском турецком, за изучение которого она, собравшись с духом, принялась. Не дура все же. С куда большим удовольствием она общалась бы на одном из нормальных, европейских языков. Но ей вовсе не хотелось, чтобы эта пикировка стала понятна архитектору.
– Абсолютно никакого, – согласился Асим. – Разве твое дивное произношение.
– Заткнись! – не сдержавшись, вспылила Нина. – Когда ты пытаешься что-то произнести по-русски, у меня вообще уши вянут!
– Странно, что они до сих пор вовсе не отвалились от твоего лексикона. Добро пожаловать в «Надежду». – Это уже адресовалось Владимиру, взиравшему на их беседу с видом бесстрастного жюри.
С обаятельнейшей улыбкой, способной растопить айсберг, Асим вытащил портсигар, предложил архитектору. Но Нина очень хорошо знала этот сдержанный прищур темных глаз партнера. Человек, подписывающий бумаги без прочтения, в его глазах выглядит круглым идиотом. И то, что тот, оказывается, не курит, о чем поведал с какой-то дурацкой смущенной улыбкой, так же не играло в его пользу.
– Своеобразный парень.
– Ты что, ревнуешь? – усмехнулась Нина, обугливая сигаретный кончик пламенем зажигалки. – Или боишься за свои восемьдесят пять процентов?
– Прямо дрожу. – Все с той же гадкой улыбочкой Асим, в подтверждение своих слов, изобразил легкий тремор пальцев.
– Какой интересный у вас цветочек! – заметил по-английски господин Рябушкин,
– Мне тоже нравится, – удовлетворенно кивнул Асим.
– Дерьмо мещанское, – отрезала Нина. – Ему самое место в дешевом борделе, а не в кабинете директора.
– Когда у тебя будет свой кабинет, – Асим сделал ударение на слове «свой», – я подарю тебе верблюжью колючку, деточка. – И снова довольно улыбнулся. Он прекрасно знал, что Нину взбесит эта «деточка».
– Пойдемте, – сказала она архитектору, поднявшись так резко, что ее стул на колесиках отъехал к самому окну, – я покажу вам ваше бунгало.
– Было очень приятно познакомиться, господин Касли, – откланялся, улыбаясь, архитектор.
– Взаимно, – с подкупающей искренностью проговорил Асим и за спиной гостя лукаво-многозначительно подмигнул Нине, которая тотчас продемонстрировала в качестве ответа оттопыренный средний палец.
Не дождавшись лифта, Нина помчалась вниз по лестнице. Ей не терпелось избавиться от кабинетного плена: мертвого кондиционированного воздуха, неискренних слов, пытливых взглядов – неизбежных атрибутов бизнеса. Впрочем, это никогда особо ее не тяготило, и странно, отчего вдруг сейчас она ясно почувствовала на своей шее прикосновение жесткого веревочного ворса…
– Засранец.
– Что?
– Простите, я не про вас, – опомнилась Нина. Странное чувство: она настолько привыкла быть иностранкой, что изъяснялась «не для посторонних ушей» по-русски в твердой уверенности, что ее никто не понимает. Странное чувство: привычка к чужбине. Вечно чужая. И вокруг все чужое. Но именно здесь ее настоящая жизнь.
– Вы на него похожи, – на ходу выговорил едва поспевавший за Ниной Владимир.
– На кого? – Девушка притормозила и, на секунду утратив равновесие, споткнулась и, возможно, упала бы, не подхвати Владимир ее под локоть.
– На вашего отца.
– Я действительно похожа на папу, – высвободившись, замедлив ход, произнесла Нина. – Только он давно умер.
– Простите, – растерянно вымолвил Владимир. – Я думал… У вас и этого человека правда есть что-то общее… Он ваш муж?
– Не отец, так муж? – рассмеялась Нина. – Избавляйтесь от стереотипов, господин сказочник. – Асим мне не муж, не любовник, не брат, не дядя и не дедушка. Он мой учитель и деловой партнер, и для меня это значит куда больше, чем все родственные связи, вместе взятые. Но к нашему с вами делу это не имеет никакого отношения.
Уже не столь кусачее, как летом, но все же яркое солнце бережно, будто пальцы слепого, скользнуло по лицу, когда Нина шагнула ему навстречу.
– Значит, в Москве дождь? – зачем-то переспросила она.
– Дождь. Вам его не хватает, верно? Когда я жил в Европе, то просто с ума сходил без снега. Огромных белых хлопьев, что садятся на руку, одежду, автомобильное стекло и кажутся холодными бесформенными комками. А для меня в каждом из них больше красоты и особой, первозданной, дикой гармонии, чем в хваленом прилизанном европейском стиле.