Наследство
Шрифт:
– Для твоего возраста у тебя слишком бурная личная жизнь, – язвительно заметила Нина.
– Стараюсь, – скромно улыбнулся Асим. – Наверстываю упущенное. В твои годы я тоже был… как это по-русски… dark blue stock. [6]
– Что?! – От возмущения Нина привстала. – Ты назвал меня синим чулком?! Скажи еще, что я – девственница!
– Для твоего возраста это было бы странно. Но, учитывая твою вечную занятость, вполне объяснимо. Эй, – заметив, как Нина побагровела от негодования, он в знак примирения поднял кверху ладони, – я пошутил. Извини. Дурацкая шутка.
6
Синий
– Ну почему… – Нина вызывающе поставила на стол оба локтя и сцепила пальцы на подбородке. – Хочешь узнать, как я лишилась невинности?
– Не хочу, – отрезал Асим. – Этого еще не хватало. Избавь меня от пошлых откровений.
– Ни пошлости, ни откровений. Мне было восемнадцать. Я решила, что настала пора, и сделала это. Вот и все.
– Настала пора? – невольно вырвалось у Асима. – Разве это как пойти пообедать?
– Почему нет? Обязательно все усложнять? Разыгрывать мелодрамы, топиться, стрелять и вешаться? Или в стародавние времена твоей юности все было иначе?
– Прекрати! – рассердившись больше на себя за то, что дал втянуть себя в пикантную дискуссию, возмутился Асим. – Как ты смеешь говорить со мной о таких вещах, нахалка!
– Ты первый начал.
– Я извинился.
– Подумаешь, я тоже могу извиниться.
– Ладно, забыли, – миролюбиво поднял ладони Асим. – Кстати, есть радостная новость. К нам едет комиссия.
– Международная? – всполошилась Нина, мгновенно позабыв обо всем.
– Нет, всего лишь наша.
– И что они хотят?
– Того же, чего и все. Пожрать за наш счет, поразвлечься.
– А цель?
– Присвоение звания «Лучший отель года». В нашей категории, наверно, опять «Зигане» дадут. Или какой-нибудь новостройке из «четверок».
– Почему не нам?
– Исключено, – подавил вздох Асим.
– Почему?! У нас же все по высшему классу…
– Потому… – Он поджал губы, явно задетый за живое.
Нина ждала, и он все же добавил злым неприязненным тоном:
– По негласной политике государства, высшие награды присуждаются только тем объектам, владельцы которых – граждане Турции. Или хотя бы держатели контрольного пакета – восьмидесяти процентов акций. А у нас даже название иностранное.
– Значит, из-за меня…
– Из-за чиновничьей дури. Что ты хочешь? При всем своем проевропейском апломбе Турция – мусульманская страна. И этим все сказано. Так что можешь не волноваться. Приедут большие дяди, помоют ноги в бассейнах, оторвутся на полную катушку и поставят нам «А» с минусом за сероватый песок. Ладно, пойду отдам приказ о готовности номер один.
Он быстро пересек пятачок около бассейна, но притормозил, завидев незагорелую, из нового заезда, грудастую блондинку в ярко-розовом бикини, улыбавшуюся так, будто готовилась к съемкам в рекламном ролике про чудеса зубной пасты.
– «Готовность номер один»… – передразнила Нина. – Вот кобель… – И с неожиданным раздражением пнула подвернувшийся стул.
Это диско не было похоже ни на одно из тех, что Нина посещала прежде. Шар, мотавшийся под куполом, резал глаза разноцветными, нестерпимо яркими огнями. Музыка, скорее даже не музыка, а непонятные ритмы, повторяющиеся с зомбирующей частотой, не откладывались в ее восприятии, а лишь били по барабанным перепонкам: «Та-та-та-там…» Все это ревуще-оруще-хохочущее
«Что я здесь делаю?» – подумала Нина, но ее тело продолжало ритмичные движения в такт шаманской музыке. «Та-та-та-там…» «Я не хочу этого, не хочу!» Десяток цепких рук вдруг подняли ее над землей и забросили на небольшое возвышение посередине, словно на жертвенный алтарь. Сотни ладоней хлопали в такт «Та-та-та-а-а». Сотня ртов выкрикивала что-то, смысл чего доходил до нее не через слух, а телепатически: «Разденься! Давай, детка!»
«Нет!» – в ужасе кричало ее сознание, но ни опьяненная мускусным запахом плоти ревущая толпа, ни сама Нина не повиновались этим отчаянным воплям.
«Та-та-та-та-а». Нина сбрасывала с себя одежду, одну тряпку за другой, швыряя их в гогочущий зев, ощущая, ^как с каждым броском она приближается к какой-то неведомой, сладостной и запретной черте, которую ей отчаянно хочется переступить, но страх перед тем, что «за», заставляет сердце бешено колотиться, как некогда перед «распечатыванием» – утратой девственности.
И вдруг в хороводе лиц мелькнуло одно. Сперва оно было смутным, расплывчатым, но принимало все более зримые очертания, отодвигая чужие лица на второй план. Девочка с пушистыми каштановыми волосами и строгим взглядом круглых карих глаз. Просто стояла и смотрела, сжав в печальный отрезок тонкие губы. Одна, маленькая и беззащитная, посреди безумного враждебного людского океана. Нина ощутила, как ужасный холод сковывает ее полунагое тело.
– Уходи! – закричала Нина, пытаясь закрыться посиневшими ладонями. – Иди домой!
Но девочка ее не слышала и продолжала стоять и смотреть внимательным недетским взглядом.
– Не смотри! Ты не будешь такой! Ты никогда не будешь такой! Уходи! Убирайся!!!
Нина подскочила на кровати. Сквозь щель занавески на нее таращился бессмысленный лунный глаз. Подушка была холодной и влажной.
– Проклятие… – простонала Нина, включая ночник. – Дурацкий сон.
Она нашарила пимпочку ночника. Мягкий розовый свет преобразил комнату в призрачный будуар, достойный изысканных любовных утех. Мерцающая, как поверхность немого ночного озера, зеркальная гладь отразила бледную взлохмаченную девушку в съехавшей набок тонкой сорочке, прилипшей к опавшим плечам. Нина нашарила в тумбочке сигареты, подошла к окну, раздвинула шторы.
Я прошу: погасите Луну!Этот свет прожигает мне веки,Повергая в кровавую тьму,Заставляя умолкнуть навеки…Я прошу: погасите Луну…– Бред… – Нина выбросила тлеющий окурок, прислонила ледяные подушечки пальцев к пульсирующим вискам.
Когда эти сны оставят ее в покое? Так же как и стихи, приходящие из ниоткуда, и ускользающие в никуда… Когда-то она пыталась записывать. Но бросила. Она многое бросила. Той наивной жизнерадостной девочки, пишущей стихи, вертящейся на папином кресле, танцующей в залитой лунным светом комнате, больше нет. И девочки, перечитывающей Грина – «Они жили долго и умерли в один день…», тоже больше нет…