Наследство
Шрифт:
Закончив писать, Кузьмин протянул бумагу Дубикову.
– Посмотрите, может, что не так, товарищ начальник?
Но Дубиков сунул бумагу в папку, сказал: «Посидите пока в коридоре, скоро дело в суд направим».
…Кузьмин вернулся в камеру через час. На душе у него скребли кошки – всё-таки припаяла эта «мымра в очках» (так окрестил он строгую судьиху) пятнадцать суток за хулиганство. И не просто припаяла, но и долго и нудно, как дьячок в церкви, читала мораль о том, что нехорошо в таком возрасте нарушать общественный порядок и пить водку. Эти последние её слова переполнили чашу терпения, и Кузьмин буркнул:
– Ишь, умная какая! Я водку на фронте пить привык. Вас бы туда,
Женщина замолкла, растерянно заморгала глазами за толстыми стёклами очков, и Кузьмин от удовольствия аж крякнул: получила? Так что мораль эту для других побереги.
Теперь была одна надежда – на Дунаева. Не мог он не прийти на помощь, не мог.
Глава третья
Звонок Кузьмина расстроил Дунаева. В кабинете методично стучали настенные часы, и стук этот, обычно не замечаемый, отдавался сейчас выстрелами в висках. И он, человек сильный и волевой, подумал вдруг о том, что сегодняшнее утро будто готовило к этому неприятному известию.
Дунаев вспомнил, как поехал на комплекс и всё там оказалось наперекосяк. Во-первых, ночью исчезла вода в коровниках и пришлось ругаться со слесарями, разбираться, почему это случилось и кто виноват, что сгорели сразу оба глубинных насоса и две башни оказались выведенными из строя. Во-первых, ночью же, при абсолютно тихой погоде, оборвался электрический провод и вспыхнула куча соломы, и если бы не прибежавшие сторожа, огонь мог перекинуться на все запасы кормов и дальше – на здания.
Представив, что могло бы стрястись, Дунаев просто окаменел и в контору поехал, твёрдо намереваясь провести сегодня же заседание правления колхоза и отвесить по первое число всем, кто причастен к этим безобразиям. Дорогой в машине он пытался успокоиться, даже пробовал петь, но получалось какое-то бессвязное коровье мычание, и он замолк. Тоже певец нашёлся! Потом вспомнилась вдруг байка про председателя колхоза, которого пригласили на бюро райкома с отчётом. Хорошего в этом было мало, но всем, кто спрашивал, зачем он оказался в райкоме, председатель весело отвечал: «Да вот, слушать будут».
«Ишь, соловей курский какой нашёлся! – поправил его один из членов бюро. – Не слушать, а драть тебя сейчас начнут, как Сидорову козу».
Вот об этом, может, и некстати, а может, в самый раз подумал Дунаев, возвращаясь с комплекса. Эх, председательская доля! Кажется она неподъёмной ношей, такой тяжёлой, будто стопудовый груз наваливается на плечи, могучим прессом выдавливает все соки, как из яблока-лесовки. Пожалуй, не было дня, чтобы не думал Дунаев: а не плюнуть ли на всё, не попроситься в отставку? Хотя какая там к чёрту отставка? Недавно председатель райисполкома молвил с издёвкой, когда он об этом заикнулся: «Советская власть отставок не принимает, она их даёт». Да и что скажет Елена, жёнушка дорогая?
Елена после той памятной ночи совсем перебралась к нему. Несколько дней в селе гомонили, узнав о новой пассии председателя, чесали языки о том, что Елена выгнала законную жену Егора Васильевича, но страсти быстро улеглись, забылись. И слава Богу! Теперь каждое утро Елена спокойно ехала на его машине в пансионат.
Вспомнив про пансионат, Егор Васильевич, будто от зубной боли, поморщился. Хлопотным оказалось это хозяйство. Самое главное – нет теперь отбоя от областных начальников, лезут, как тараканы в темноту. С одной стороны, это хорошо, у него теперь такие связи – трактором не разорвёшь. Но с другой – много хлопот поить-кормить знатных гостей. Ведь здесь на сухую не обойдёшься, недаром говорят, что сухая ложка рот дерёт. Слава Богу, Кузьмин оказался настоящим помощником, понимает с полуслова, всё схватывает на лету.
…Вспомнив свои утренние мысли, Дунаев снова передёрнулся и стал думать, как вызволить Кузьмина, ведь без него как без рук.
Дунаев отыскал в бумажнике визитку, прочитал: «Игорь Иванович Иванников» и заказал через междугородную разговор с областным центром. И пока ждал, с иронией подумал: блажат большие начальники, визитки завели, как в барские времена. Хотя, может быть, так и надо?
Звонок, резкий, частый, заставил Егора Васильевича собраться, и пока излагал Иванникову суть дела, почувствовал, как противным липким потом покрылись руки и выступила холодная испарина на лбу. Дунаеву сделалось вдруг как-то тоскливо, неуютно в собственном кабинете: всё-таки просить – это всегда неприятно, какое-то унижение, перешагивание через собственное достоинство. Но другого выхода нет, Кузьмин слишком много знает, и если он начнёт «колоться», как выражаются уголовники (эту фразу Дунаев запомнил из какой-то книжки, прочитанной в молодости), то несдобровать и Егору Васильевичу – и к нему могут потянуться длинные щупальца милиции. Уж лучше их сейчас обрубить, эти щупальца, перенести унижение в разговоре. Он вдруг некстати вспомнил про шубу для Елены, красивую шелковистую шубу из норки, сделавшую её какой-то воздушной, изящной и лёгкой, прямо королевой из сказки.
Игорь Иванович слушал благожелательно, пообещал проявить самое активное участие в судьбе Кузьмина. Это успокоило Дунаева, он вытер вспотевшее лицо, почувствовал облегчение. Теперь надо позвонить второму секретарю Фокину, пусть он, куратор районной милиции, вникнет в суть дела.
С Фокиным Егора связывала давняя дружба, ещё с тех пор, когда они вместе работали в районном звене. И если действительно человек делает то, что ему предназначено судьбой, то Фокину сама судьба предназначила быть партийным работником. Даже в фигуре, немного склонённой вперёд, в целеустремлённой, стремительной как ветер походке угадывался его властный характер. Голос у Фокина был уверенный и размеренный, точно стучал метроном: он не говорил, а будто отливал слова, гладкие и быстрые, как пули.
Услышав голос Дунаева, Фокин обрадованно пророкотал что-то про установившуюся наконец хорошую погоду, поздравил с наступающим Новым годом, пожелал, как принято, здоровья, счастья и замолк, затаился, ожидая, что и Дунаев, в свою очередь, начнёт поздравлять его, иначе к чему же тогда этот звонок. Но Егор не стал рассыпаться в любезностях, а сразу приступил к делу, заговорил немного дрожащим (это он ощутил и сам, и потому снова стало муторно на душе) голосом о Кузьмине.
– Ты, гляжу, Егор Васильевич, – усмехнулся Фокин, – всё о своих работниках заботишься. То за агронома хлопотал, теперь вот за завхоза. Плюнь, почаще о себе думай. Ведь люди привыкают, что кто-то о них печётся, и начинают этим спекулировать. Ты заставлял своего Кузьмина напиваться и в драку лезть?
– Выходит, вы уже в курсе?
– А как ты хотел? Служба есть служба. Вот передо мной оперативное сообщение из милиции. Напился твой Кузьмин до чёртиков и драку учинил. Понимаешь, драку! Полез, старый чёрт, кулаками махать. Дубина он, твой Кузьмин.
– Да нет, – обрадованным голосом заговорил Дунаев (значит, всего-то за драку задержали этого дуропляса, опять свой пьяный норов сдержать не сумел), – он человек хороший, фронтовик. Можно сказать, боевой ветеран…
– Ну и не переживай, Новый год будет дома справлять. Это я тебе обещаю. Хочешь – пригласи его на стопку, а лучше врежь промеж глаз, чтобы знал, как себя вести. Мне, откровенно говоря, давно про него говорили – буен, как ураган, и в выпивке меры не знает…